Я отступил к центру темницы. Теперь мысль о свежести колодца ласкала мою душу подобно бальзаму. Я припал к его краю и устремил взгляд в глубину. Блеск раскаленного свода освещал глубочайшие извилины колодца; но, несмотря на это, мой ум отказывался понять смысл того, что я видел. Наконец это вошло в мою душу – ворвалось в нее насильно, запечатлелось огненными буквами в моем ускользающем рассудке. О! Где взять слова, чтобы описать все это? О ужас! Только не это!

С жалобным воплем я отпрянул от колодца и, закрыв лицо руками, горько заплакал.

Жар быстро нарастал, и я снова открыл глаза, дрожа как в лихорадке. В комнате опять произошла перемена – на этот раз изменилась ее форма. Как и прежде, сначала я напрасно пытался понять, что происходит. Но мне недолго пришлось теряться в догадках. Я дважды спасся, и инквизиторы были раздражены – а значит, мне уже недолго оставалось играть в прятки с Костлявой.

Прежде комната была прямоугольной; теперь же я заметил, что два ее угла сделались острыми, а два, соответственно, тупыми. Эта трансформация происходила быстро, сопровождаясь глухим шумом и скрипом. В одну минуту комната перекосилась, но на этом превращения не закончились. Я уже не надеялся, что они остановятся; я готов был прижать к груди раскаленные стены, которые казались мне символом вечного покоя. «Смерть, – говорил я себе, – какая угодно, только не в колодце!»

Безумец! Как же я не понял, что они загоняют меня именно в колодец, что только ради этого меня окружили огнем? Мог ли я выдержать жгучее дыхание пламени, мог ли устоять на месте? Просвет между стенами становился все уже, и времени на размышления у меня почти не осталось. В самой широкой части раскаленного ромба зияла пасть колодца. Я хотел отступить – но стены, суживаясь, гнали меня вперед. Наконец настала минута, когда мое обожженное скорченное тело не находило себе места. Я уже не боролся, но то, что происходило в моей душе, выразилось в долгом крике, исполненном отчаяния. Пошатываясь, я стоял у края колодца, не смея заглянуть в него.

И вдруг послышался гул человеческих голосов, пальба, звуки труб! Могучий рев сотряс воздух, словно раскат грома! Огненные стены отступили. Кто-то схватил меня за руку в ту минуту, когда я, изнемогая, готов был упасть в бездну. То была рука генерала Лассаля. Французская армия вступила в Толедо: инквизиция была захвачена.

Не могу теперь в точности припомнить, где и когда я познакомился с очень красивым господином, бригадным генералом А. Б. С. Смитом. Без сомнения, кто-нибудь представил меня ему – вероятно, на каком-нибудь публичном собрании, происходившем где-то по какому-то важному поводу. Но кто это был – не помню. Дело в том, что наше знакомство сопровождалось с моей стороны своеобразным тревожным смущением, из-за которого у меня и не сохранилось определенного впечатления о времени и месте. Я от природы человек нервный – это у меня наследственное – и не всегда могу сладить с собой. Малейшая тень таинственности, малейшее обстоятельство, которое я не в состоянии себе объяснить, приводят меня в отчаянное волнение.

В облике этого господина было что-то замечательное, да, замечательное, хотя это слово лишь в слабой степени выражает мое впечатление. Он был футов шести ростом, и во всей его наружности было что-то величественное. Его внешность носила отпечаток благородного изящества, что свидетельствовало о превосходном воспитании и высоком происхождении. Мне доставляет печальное удовольствие так подробно описывать наружность Смита. Шапка волос на его голове поражала: нельзя вообразить себе кудрей более роскошных и более красивого оттенка. Волосы были черные, как вороново крыло, и такими же были его изумительные усы. Замечаете: я не могу говорить о них без восторга; не будет преувеличением, если я скажу, что вторых таких усов не сыскать во всем мире. Они обрамляли и частично прикрывали рот несравненной красоты. Когда генерал улыбался, из-под них виднелись самые ровные, ослепительно белые зубы, какие только можно себе представить, а из-за этих зубов – когда представлялся случай – раздавался чрезвычайно ясный, мелодичный и сильный голос. Даже глаза моему знакомому природа подарила выдающиеся. Каждый из них стоил пары обыкновенных органов зрения. Они были темно-карие, необыкновенно большие и блестящие; иногда можно было заметить, что они слегка косят, и это придавало взгляду генерала особую выразительность.

Такого торса, как у мистера Смита, я, без сомнения, не видел ни у кого. Было невозможно найти какой-нибудь недостаток в его удивительно пропорциональной фигуре. Особенно выделялись плечи, которые даже мраморного Аполлона заставили бы покраснеть от зависти. Уверяю вас, что прежде не встречал подобного совершенства.

Руки у генерала также были прелестной формы, и ноги им не уступали. Это был nec plus ultra[111] мужских ног. Всякий знаток признал бы их красоту. Они были не слишком мускулисты, но и не худы; в них не было ни массивности, ни хрупкости. Я не могу представить себе более грациозного изгиба, чем os femoris[112], и с задней стороны его икры была именно такая выпуклость, которая делает ее абсолютно пропорциональной. Желал бы я, чтобы моему талантливому другу Чипончипино, скульптору, удалось увидеть ноги бригадного генерала Джона А. Б. С. Смита!

Но хотя таких красавцев не встретишь на каждом шагу, я никак не мог убедить себя в том, что особое впечатление, о котором я упомянул, объясняется исключительно его физическим совершенством. Может быть, это следовало бы отнести за счет его манеры держаться, но и этого я не могу утверждать. Она была несколько натянутой, чтобы не сказать деревянной; в каждом движении генерала была размеренность, так сказать, прямолинейная точность, которые у человека с менее крупной фигурой можно бы охарактеризовать словом «аффектация», «напыщенность» или «принужденность», но в джентльмене таких внушительных размеров они без затруднений расценивались как сдержанность и чувство собственного достоинства.

Приятель, познакомивший меня с генералом Смитом, шепнул мне несколько слов о нем, характеризуя его как замечательного, очень замечательного человека – одного из замечательнейших людей нашего века. У женщин генерал также пользовался большим успехом, главным образом, благодаря репутации храбреца.

– В этом отношении у него нет соперников; он сорвиголова, отчаянный, – говорил мой друг, еще больше понижая голос и удивляя меня этой таинственностью. – Просто отчаянный. Генерал доказал это в последней, наделавшей немало шума экспедиции против индейских племен бугабу и киккапу. – Тут мой друг вытаращил глаза. – Господи! Черт побери! Чудеса храбрости… Да вы, вероятно, слыхали о нем?.. Ведь он человек…

– Человек божий? Как вы поживаете? Очень рад видеть вас, – прервал его сам генерал, подходя и пожимая руку моему собеседнику, а мне отвечая чопорным, хотя и глубоким поклоном.

Я подумал тогда – и теперь остаюсь при своем мнении – что никогда не слыхал такого сильного и вместе с тем чистого голоса и не видал более красивых зубов. Но должен признаться, что мне досаден был перерыв именно в ту минуту, когда, благодаря вышеупомянутым словам своего знакомого, герой экспедиции против бугабу и киккапу очень меня заинтересовал.

Однако очаровательная, блестящая манера бригадного генерала Джона А. Б. С. Смита вести беседу скоро рассеяла мое неудовольствие. Поскольку мой приятель тотчас же ушел, мы довольно долго проговорили с глазу на глаз, и я провел это время не только с удовольствием, но и с пользой. Я еще не встречал такого приятного собеседника и столь разносторонне образованного человека. Однако, из вполне понятной скромности, генерал не коснулся темы, больше всего интересовавшей меня в ту минуту, то есть загадочных обстоятельств, связанных с бугабужской войной; я же, разумеется, из деликатности не мог затронуть эту тему, хотя – каюсь – чувствовал сильное искушение. Я заметил также, что храбрый военный предпочитает говорить о науке и его особенно занимают быстрые успехи в области технических изобретений. О чем бы я ни завел речь, генерал непременно возвращался к этой теме.