Меня не особенно интересовали эти открытия, я ничего от них не ожидал, но странное любопытство побуждало меня продолжать. Я решился пересечь пространство темницы. Сначала я продвигался с чрезвычайной осторожностью, но наконец зашагал увереннее. Сделав десять или двенадцать шагов, я зацепился ногой за обрывок мешковины и упал со всего размаху лицом вниз.

Растерявшись, я не сразу заметил удивительное обстоятельство. Вот что это было: мой подбородок упирался в пол темницы, а нос, лоб и верхняя часть головы, хотя и опущенные ниже подбородка, ни к чему не прикасались. В то же время ноздри мне щекотал какой-то сырой пар, пахнущий плесенью и поднимавшийся откуда-то снизу.

Я судорожно зашарил руками вокруг себя и вздрогнул, догадавшись, что лежу на самом краю круглого колодца, диаметр которого в ту минуту я не мог определить. Ощупывая его края, я отломил небольшой кусочек извести и бросил его вниз. Падая, он ударялся о края колодца и наконец погрузился в воду, со звуком, который повторило эхо. В эту минуту у меня над головой послышался шум, как будто отворилась и тотчас же захлопнулась дверь, и слабый луч света, внезапно прорезав темноту, так же внезапно исчез.

Я окончательно понял, какая участь была мне уготована, и обрадовался, что случай спас меня от нее. Сделай я еще шаг, и не видать бы мне больше белого света! Именно такие казни упоминались в рассказах, которые я считал небылицами. Жертвы инквизиции обрекались на смерть, сопровождавшуюся либо жесточайшими физическими мучениями, либо ужасами нравственной пытки. Мне суждено было последнее. Из-за продолжительных страданий мои нервы были до того расстроены, что я вздрагивал при звуке собственного голоса и как нельзя лучше подходил для тех пыток, которые меня ожидали.

Дрожа всем телом, я отполз к стене, решив лучше умереть там, но избежать кошмарных колодцев, которые теперь мерещились мне повсюду. Если бы мой рассудок находился в ином состоянии, я имел бы мужество покончить разом со всеми этими муками, бросившись в зияющую пропасть, но теперь я трусил. Кроме того, я не мог забыть о том, что слышал об этих колодцах: быстро умереть в них еще никому не удавалось.

От сильного волнения мне несколько часов не спалось, но наконец я смог забыться. Проснувшись, я опять нашел возле себя хлеб и кружку воды. Жажда сжигала меня, и я залпом осушил кружку. Вероятно, в воду было что-то подсыпано, потому что едва я ее выпил, как на меня тотчас снова навалилась дремота. Я погрузился в сон, глубокий, как сама смерть.

Долго ли я спал, не знаю, но когда я снова открыл глаза, то вдруг обнаружил, что вижу все, что меня окружает. В странном сероватом свете, неизвестно откуда исходившем, я смог рассмотреть пространство моей темницы.

Я ошибся, определяя ее размеры; моя тюрьма не могла быть больше двадцати пяти ярдов в окружности, и на несколько минут это открытие чрезвычайно меня смутило, – хотя, правду сказать, смущаться было не из-за чего: учитывая обстоятельства, в которых я оказался, бóльшая или меньшая величина моей темницы не имела никакого значения. Но я почему-то цеплялся за эти мелочи, пытаясь понять, почему ошибся в измерениях. Наконец меня осенило. Прежде чем я упал в первый раз, я отсчитал пятьдесят два шага. Возможно, что я был всего в двух шагах от куска мешковины, успев обойти почти всю камеру. Затем я заснул, а проснувшись, скорее всего, пошел в другую сторону. Я даже не заметил, что в начале обхода стена была слева от меня, а в конце оказалась справа.

Я также ошибся относительно формы здания. Вот каково действие темноты на человека, очнувшегося от обморока или пробудившегося ото сна! Идя на ощупь, я обнаружил много углов. Но оказалось, что это всего лишь небольшие неровности в стене; темница же была прямоугольной формы. То, что я принял за камни, оказалось листами железа или какого-то другого металла, стыки и швы между которыми и образовывали неровности. Внутренняя поверхность моего стального мешка была разрисована отвратительными фресками – порождением монашеских суеверий. Стены покрывали грозные демоны в виде скелетов и в других, еще более страшных обличьях. Я заметил, что контуры этих чудовищ были достаточно четкими, но краски поблекли – должно быть, под воздействием сырости. Потом я разглядел, что пол тюрьмы выложен камнем. Посредине зиял круглый колодец, в который я чуть не упал; других колодцев в темнице не было.

Все это я мог различить лишь очень смутно, потому что за время сна мое состояние существенно изменилось. Теперь я лежал на спине, вытянувшись во весь рост, на чем-то вроде деревянной низкой скамьи, к которой был крепко привязан длинным ремнем. Он несколько раз обвивался вокруг моего тела, оставляя свободными только голову и левую руку – так, чтобы я мог дотянуться лишь до глиняной миски с едой, стоявшей возле меня на полу. Я с ужасом заметил, что кружки не было, а между тем меня снова терзала невыносимая жажда. Мои палачи решили распалить ее еще больше: мясо, лежавшее в миске, было обильно приправлено пряностями.

Я поднял глаза и стал рассматривать потолок. Он находился на высоте тридцати или сорока футов и ничем не отличался от стен. Мое внимание привлекла странная фигура, изображенная на одном из металлических листов. Это была Смерть, как ее обычно представляют, с той лишь разницей, что вместо косы она держала предмет, который я с первого взгляда принял за огромный маятник, как на старинных часах. Было, однако, в форме этого предмета что-то такое, что заставило меня вглядеться в него пристальней. Пока я смотрел прямо вверх (маятник находился точно надо мной), мне показалось, что он шевелится. Минуту спустя это впечатление подтвердилось: маятник медленно раскачивался.

Наконец, устав следить за его однообразным движением, я обратил взор на другие предметы. Мое внимание привлек легкий шум, и, взглянув на пол, я увидел полчище огромных крыс. Привлеченные запахом мяса, они вылазили из колодца, который был справа от меня. С большим трудом я смог отогнать их от своей миски.

Прошло полчаса, а может быть, и час – я плохо осознавал ход времени, – когда я снова поднял глаза. То, что я увидел, вызвало у меня недоумение. Размах маятника увеличился почти на целый ярд. Следовательно, возросла и его скорость. Но больше всего меня встревожило то, что он заметно опустился. Наконец я разглядел – не стану описывать, какой ужас я при этом испытал! – что нижняя часть маятника имеет форму массивного серпа из сверкающей стали длиной около фута; рожки серпа были повернуты вверх, а нижний край казался остро заточенным, как лезвие бритвы. Выше лезвия серп утолщался и даже с виду казался тяжелым. Он был прикреплен к массивному медному стержню, и это устройство раскачивалось, со свистом рассекая воздух.

Я более не сомневался в том, какая участь была уготована мне изобретательными монахами. Инквизиторы поняли, что я обнаружил колодец – колодец, вполне достойную кару для такого еретика, как я… Я совершенно случайно избежал падения в него, и им пришлось придумать другое наказание. Внезапность кары, ужас жертвы, захваченной врасплох, является непременным условием их тайных экзекуций. Мое нечаянное падение не состоялось, но в план этих демонов вовсе не входило бросать меня туда насильно; следовательно, я был обречен на другую, более приятную смерть… Более приятную! Я улыбнулся, когда мне пришло на ум это странное слово.

К чему рассказывать о долгих, долгих часах, во время которых я считал колебания стального серпа? Он опускался дюйм за дюймом, так медленно, что это можно было заметить только спустя долгие промежутки времени, казавшиеся мне веками. Опускался все ниже – все ниже!

Прошло несколько дней – может быть, даже много дней, – прежде чем маятник стал раскачиваться так близко от меня, что я почувствовал движение рассекаемого им воздуха. Запах заточенной стали входил в мои ноздри. Я молил небо – молил неустанно, – чтобы сталь опускалась поскорее. Я обезумел и силился подняться навстречу этому движущемуся мечу. Потом на меня внезапно снизошло глубочайшее спокойствие, и я лег неподвижно, улыбаясь этой сверкающей смерти, как ребенок дорогой игрушке.