В продолжение нескольких минут томительного ужаса я видел также едва заметное колебание черных драпировок на стенах зала; потом взгляд мой упал на семь больших подсвечников, стоявших на столе. Сначала они представились мне символом милосердия, похожие на белых и стройных ангелов, которые должны были спасти меня, но вдруг смертельная тоска охватила мою душу и все фибры моего существа встрепенулись, словно от прикосновения к проводам гальванической батареи, – ангелы превратились в привидения с огненными головами, и я почувствовал, что от них мне нечего ждать помощи. Тогда в уме моем прозвучала, словно тихая музыкальная фраза, мысль о сладком покое, который ждет нас в могиле. Мысль эта мерцала во мне слабо и будто украдкой, так что я долго не мог осознать ее до конца; но в ту минуту, как мой ум начал лелеять ее, фигуры судей внезапно исчезли, большие подсвечники потухли, наступила непроглядная тьма, и все мои ощущения слились в одно, как будто душа моя вдруг нырнула на бездонную глубину. Вселенная превратилась в ночь, безмолвие и неподвижность.

Я был в обмороке, но не могу сказать, что полностью лишился сознания. То, что оставалось от него, я не стану даже пытаться описать, – но знаю, что утрачено было еще не все. Что это было? Глубочайший сон? Нет! Бред? Нет! Обморок? Нет! Смерть? Нет! Даже в могиле не все покидает человека, иначе для него не было бы бессмертия. Пробуждаясь от глубокого сна, мы непременно разрываем сеть какого-нибудь сновидения, хотя секунду спустя, может быть, уже и не помним его. При возвращении от обморока к жизни мы проходим две стадии: сначала возвращаемся в мир духовный, потом обретаем физическое существование. Мне кажется, что, если бы, достигнув второй стадии, мы помнили ощущения первой, нам открылись бы свидетельства об оставшейся позади бездне. А что такое эта бездна? Как отличить ее тени от теней смерти? И все-таки, если впечатления о том, что я назвал первой стадией, не возвращаются по велению нашей воли, то разве не бывает, что после долгого промежутка они являются неожиданно сами собой, и тогда мы изумляемся, откуда они могли взяться? Тот, кому никогда не случалось падать в обморок, не знает, какие в это время представляются в клубах пламени дворцы и странно знакомые лица; тот не видал, какие носятся в воздухе меланхолические видения, недоступные простому взгляду; тот не вдыхал запаха неизвестных цветов, не внимал звукам таинственной мелодии, прежде никогда им не слышанной.

Среди упорных попыток уловить какой-нибудь след сознания в том состоянии ничтожества, в котором находилась моя душа, бывали минуты, когда мне казалось, что мне это вот-вот удастся. Очень ненадолго мне удавалось заново вызвать чувства, которые я мог испытать только в беспамятстве.

Эти тени рисовали передо мной, как какие-то большие фигуры подняли меня и безмолвно понесли вниз… потом еще ниже, все ниже и ниже, – до тех пор, пока меня не охватило головокружение при мысли о бесконечном нисхождении. Помнился мне также какой-то неопределенный, леденящий сердце ужас, хотя оно и было в то время сверхъестественно спокойным. Потом все замерло, как будто те, кто нес меня, преодолели границы безграничного и остановились, подавленные бесконечной скукой своих обязанностей. После этого душа моя припоминает ощущение сырости и темноты, и затем все сливается в какое-то безумие – безумие памяти, не находящей выхода из безобразного круга.

Внезапно звук и движение возвратились в мою душу – сердце беспокойно билось, и в ушах отдавался гул его биения. Затем пауза – и все опять исчезло. Потом снова звук, движение и осязание как будто пронизали все мое существо, и за этим последовало осознание существования без всякой мысли. Это продолжалось долго. Внезапно появилась мысль, нервический ужас и попытка понять, в каком состоянии я нахожусь. Следом за этим возникло пламенное желание снова впасть в бесчувственность и, наконец, быстрое пробуждение души и попытка пошевелиться. Тогда я полностью вспомнил судебный процесс, черные драпировки, приговор, собственную слабость, обморок. О том же, что было дальше, я забыл совершенно и вспомнил только впоследствии с величайшими усилиями, да и то лишь в общих чертах.

До этой минуты я не открывал глаз; я чувствовал только, что лежу на спине и не связан. Я протянул руку, и она тяжело упала на что-то сырое и жесткое; я замер на несколько минут, пытаясь угадать, где я нахожусь и что со мной случилось. Мне очень хотелось осмотреться, но я не решался это сделать: не потому, что боялся увидеть что-нибудь страшное; меня ужасала мысль о том, что я ничего не увижу. Наконец с замирающим сердцем я быстро открыл глаза, и мое опасение подтвердилось: меня окружала тьма.

Я с усилием вдохнул; казалось, густота мрака душит меня – настолько тяжелой была атмосфера. Продолжая лежать на спине, я попытался припомнить обычаи инквизиции и понять свое нынешнее положение. Мне был вынесен смертный приговор, и с тех пор, кажется, прошло довольно много времени, но мне ни разу не пришла в голову мысль о том, что я уже умер. Подобная идея, вопреки домыслам сочинителей, совершенно несовместима с существованием. Но где же я и что со мной? Я знал, что приговоренных к смерти казнят на аутодафе, и одна из таких казней была назначена на день моего суда. Отправили ли меня в темницу, чтобы я несколько месяцев ожидал там следующего костра?.. Я тотчас же понял, что это невозможно: инквизиторы не дают отсрочек своим жертвам!

Вдруг мне в голову пришла настолько ужасная мысль, что кровь бурным потоком прилила к сердцу; на несколько минут я снова впал в беспамятство. Придя в себя, я тут же вскочил на ноги, содрогаясь, и начал шарить вокруг себя руками. Я ощущал лишь пустоту, но боялся сделать шаг, чтобы не удариться о стены своей гробницы. Я покрылся пóтом, он холодными каплями застыл у меня на лбу. Агония неизвестности стала наконец невыносимой, и я осторожно шагнул вперед, вытянув руки перед собой и широко открыв глаза в надежде уловить хотя бы луч света. Я сделал несколько шагов; вокруг было темно и пусто, и я вздохнул свободнее. Мне была уготована не самая страшная участь.

Я продолжал осторожно продвигаться вперед, припоминая бесчисленные и порой нелепые слухи об ужасах толедских темниц. Странные вещи рассказывали об этих каменных мешках. Я всегда считал, что это вымысел, но тем не менее они были так страшны и таинственны, что о них говорили не иначе как шепотом. Предстояло ли мне умереть с голоду в этом подземном мраке или меня ожидала еще более ужасная казнь?.. В том, что в конце концов меня постигнет смерть, и смерть мучительная – в этом я не сомневался: слишком хорошо я знал своих судей. Вопрос, не дававший мне покоя, заключался в том, в какое время наступит эта смерть и какой именно она будет.

Наконец мои протянутые руки нашупали препятствие: это была стена, по-видимому, сложенная из камней, – очень гладкая, сырая и холодная. Я пошел вдоль нее, ступая с большой осторожностью. Однако таким способом невозможно было определить размеры моей темницы: я мог обойти ее и возвратиться на прежнее место, даже не заметив этого. Я стал искать в кармане ножик – он был там, когда меня повели на суд. Но теперь его на месте не оказалось, да и всю мою одежду заменили на балахон из мешковины. Первоначально я хотел вогнать нож в какую-нибудь расщелину, чтобы обозначить начало пути. Это легко было сделать и другим способом, и лишь в горячке трудность показалась мне непреодолимой.

Я оторвал толстый край от подола своего балахона и положил его на пол. Обходя темницу на ощупь, я должен был непременно наткнуться на этот лоскут, когда вернусь на прежнее место. По крайней мере, я так думал, не зная ни истинных размеров своего узилища, ни степени собственной слабости. Пол был сырым и скользким; какое-то время я шел по нему спотыкаясь, потом поскользнулся и упал. Я так устал, что мне не хотелось вставать. Вскоре я уснул.

Проснувшись и пошарив возле себя, я обнаружил хлеб и кружку воды. Я был слишком утомлен, чтобы размышлять над тем, откуда они взялись, и с жадностью принялся есть и пить. Спустя некоторое время я опять отправился в путешествие вдоль стен своей темницы и с большим трудом дошел наконец до куска мешковины. Перед тем как споткнуться и упасть, я насчитал пятьдесят два шага, а после того сделал еще сорок восемь. Следовательно, всего было сто шагов. Считая два шага за ярд, я заключил, что моя тюрьма имеет окружность в пятьдесят ярдов. Впрочем, я натыкался на многочисленные углы, поэтому никак не мог определить форму своего узилища.