Борис привстал — и размахнувшись, крепко сжатым кулаком с грохотом ударил по столу. «Думаешь, гад, что твоя взяла? Не-ет… Думай и делай что угодно, но знай, что ты — раб. А вот я — пусть нищий, никто, пустое место — но зато я свободен! Так-то… Ты рабом родился, рабом живёшь и рабом подохнешь!»
С этой мыслью Борис с облегчением выдохнул — и забылся.
Когда он пришёл в себя глубокой ночью, то оказалось, что третья бутылка выпита более чем наполовину, при этом сон был крепким, провальным и без сновидений, а после пробуждения он не наблюдал наяву никаких хвостастых тварей и зелёных человечков, обычно сопровождающих алкогольную деменцию. Страшно хотелось воды, и Борис удовлетворил жажду, припав губами к кухонному крану, наплевав, что воду из московского водопровода следует кипятить или тщательнейшим образом фильтровать. «Какая разница, если все равно помирать!»
Он допил остававшуюся в бутылке водку, собрался сходить на кухню за ещё одной, поднялся для этого из кресла — но не дошёл, рухнув на пол в коридоре.
На этот раз сон был более тревожным, наполненным странными образами и предчувствиями. Однако проанализировать эти видения в момент следующего пробуждения, случившегося уже в середине наступившего воскресного дня, возможности у Бориса не имелось, поскольку он уже физически, всем телом испытывал боль от натянувшихся, словно струны, сосудов и нервов. Он лишь успел подумать, пытаясь подняться на ноги, о том, что если сейчас лопнет от перенапряжения какая-нибудь артерия, питающая мозг, то он быстро и скорее всего безболезненно умрёт, тем самым выполнив поставленную себе накануне задачу.
Но если он останется жить — то так тому и быть, противится судьбе он не намерен и не станет. На кону была четвёртая бутылка водки, остававшаяся в холодильнике. Опасаясь удара убийственной боли, поселившейся в затылке, он предпочёл, не вставая, до холодильника доползти. Пробка, точно не желая способствовать смертоубийству Бориса, долго не хотела отвинчиваться, и чтобы её снять, пришлось ножом резать металлическую уздечку.
Выпив — но теперь не залпом, а в несколько приёмов — граммов сто и уже ощущая исходящее от них анестезирующее облегчение, Борис сообразил, что если он отдаст концы, то его труп, наверное, пролежит не один день и даже, возможно, не одну неделю, прежде чем его обнаружат и предадут земле. Мысль о том, что весь этот ужас будет происходить в священной для него родительской квартире, показалась нестерпимой, и поэтому он решил, не открывая входной двери, поставить замок на предохранитель. В начале недели к нему собирался заглянуть приятель с «Мосфильма» — так вот, пусть толкает дверь, находит бесчувственное тело и звонит во все колокола. Хоть какая-то случится польза… детишкам в назидание…
Добравшись до входной двери и зафиксировав на предохранителе защёлку замка, Борис, зажимая ладонями раскалывающуюся голову, вернулся в своё кресло и зачем-то включил телевизор. Зачем включил — было совершенно непонятно, ибо ему ужасно хотелось в ближайшие минуты доползти до спальни и рухнуть в кровать — кто знает, может быть, в последний раз… С неимоверным усилием, превозмогая тошноту, он влил в себя содержимое предпоследней бутылки, и, распластавшись на подушках, с безучастностью стал наблюдать за калейдоскопом европейских новостей, готовясь к развязке.
Развязка должна была наступить в понедельник. Несмотря на сильное затемнение в голове, Борис на удивление долго не засыпал, пытаясь одним глазом следить за телевизионным сюжетом, а другим — за странными угловатыми отражениями и тенями, то и дело возникающими в дальних углах гостиной и привносящими предчувствие перемен страшных и необратимых. Вначале эти углы и тени пугали его, но потом он быстро к ним привык и даже назвал инфернальной геометрией. Видения эти, откровенно говоря, смотрелись странно, поскольку новый мир, в который Борис намеревался отправиться, мыслился ему менее жёстким и бесчеловечным, чем мир нынешний, реальный, — так что непонятным и пугающим было то, что вместо струй света и малиновых звонов на своём пороге новый мир встречал его нарастающей тревогой и предвкушением кошмаров.
Однако деваться было некуда, количество яда, влитого вовнутрь себя, уже было необратимым. Поэтому оставалось лишь ждать и надеяться, что за порогом неведомого предела его просто поймут и пожалеют. В конце конов, зла в этом мире он никому не сотворил и потому жёсткая расправа над ним была бы нелепой и ничем не оправданной ошибкой.
«Бог милостив» — вспомнил Борис и, успокоенный мыслью об этом, не обращая более внимания на шорохи и тени, забылся сном крепким и относительно спокойным.
Он очнулся в понедельник после полудня — с раскалывающейся головой, страшным лицом, но — живой и, главное, способный этому факту улыбнуться. Более не имея никаких планов по прекращению собственной жизни, Борис решил, что пора начинать приводить себя в порядок, для чего он умылся и даже попытался залезть под душ — однако допустив, что в своём неустойчивом состоянии он может поскользнуться в ванной и разбиться от этого насмерть, предпочёл воспользоваться старыми и проверенными средствами.
Как всем хорошо известно, лучшим поправочным средством в подобных ситуациях являются две стопки водки с острой и горячей закуской. Никакой закуски, правда, к понедельнику уже не оставалось, поэтому Борису пришлось сымпровизировать: откупорив последнюю, пятую бутылку, он налил новые сто или даже сто пятьдесят граммов и в полном соответствии с ещё более древним обычаем — как профессиональный пьяница, картинно поморщившись перед чаркою вина, — залпом всё выпил.
«Ну вот, не в пример вчерашнему — выпил, а на душе приятно: пью теперь не в погибель, а во спасение!» — вслух произнёс Борис и неожиданно, как подкошенный, рухнул на старинный кафельный пол кухни, теряя сознание.
Падая на пол, он неудачно подвергнул ногу, из-за чего случившийся в результате неестественно сильный изгиб колена, сдавивший кровоток, спустя часов десять-двенадцать с неизбежностью должен был привести к некрозу и гангрене — вещам страшным и совершенно не предполагавшимся Борисом, когда ему взбрела негожая мысль испытать судьбу. Но как обычно бывает с ошибающимися в первый раз, судьба решила не исполнять сурового жребия и проявила милосердие.
В десять часов вечера Бориса разбудила пронзительная трель мобильного телефона, ожившего впервые за несколько дней. Не вполне соображая, что с ним происходит, но уже твёрдо зная, что план самоубийства не сработал и ему отныне предстоит так или иначе жить, Борис не без усилий дотянулся до трубки.
Звонила — впервые за много недель — его родная сестра Мария. Оказалось, что она набирает телефонный номер брата уже несколько часов подряд и уже не надеялась его услышать. Она в отчаянном положении — застряла на станции Голицыно без денег и без документов, вокзал через час закрывают и ей некуда идти. Просит срочно приехать и забрать. Все подробности потом. Умоляет приехать и забрать.
Борис, не предприняв ни единой попытки вспомнить и проанализировать всё, что происходило с ним с вечера пятницы, вскочил с пола, разыскал в тёмной прихожей вешалку и натянул на плечи старый плащ. Вопреки обыкновению даже не взглянув на себя в зеркале, он шатающейся походкой, морщась от боли в голове и жадно хватая воздух пересохшими от обезвоживания губами, вышел на лестничную клетку, вызвал лифт, спустился на улицу и, сильно раскачиваясь из стороны в сторону, двинулся в направлении Большой Садовой в поисках такси.
Как известно, уже с весьма давних пор настоящие, легальные таксомоторы москвичи вызывают по телефону или через интернет, а на улицах ловят случайно подвернувшихся любителей быстрого заработка. Борису попался молодой кавказец, который на удивление быстро и без торга согласился ехать достаточно замысловатым маршрутом до подмосковного Голицыно и оттуда — назад. Ранее Борис категорически избегал услуг частных извозчиков, многие из которых при первой же возможности, судя по многочисленным рассказам и свидетельствам прессы, не гнушались пограбить и даже иногда лишать жизни своих ездоков. Однако сегодня выбора не было. Борис не мог допустить, что его сестра спустя сорок-пятьдесят минут окажется выброшенной на тёмную привокзальную площадь подмосковного городка, где сделается лёгкой добычей пьяниц, дикарей и насильников. И вот теперь этот странный тип, в иных обстоятельствах, по убеждению Бориса, вполне способный составить всем этим негодяям подходящую компанию, мчит его за город на старых «Жигулях». Мчит вроде бы для того, чтобы спасать сестру, а сам — неровен час — переговариваясь с кем-то по своему телефону на непонятном языке, вполне возможно, уже вынашивает очередное злодеяние…