Голова у Бориса гудела, но не раскалывалась — значит, организм сохранял здоровье, водка была хорошей, а повод для её употребления — законным. Опохмелившись двумя рюмками и решив, что ему никуда и ни к кому сегодня идти не надо, Борис решил просмотреть скопившиеся за неделю журналы. Но, бегло пролистав один из них, он отбросил его с выражением тошноты. «Мерзость… Какая мерзость! Как можно так мерзко писать….».
На слегка посветлевшую голову он попытался ещё раз осмыслить своё положение. Затея с киносценариями провалилась, однако деньги на мало-мальски сносную жизнь, если постараться, поднять можно. Можно и возвратиться в бизнес, точнее, в его нынешние сословно-бюрократические институты. Можно поговорить с друзьями и получить непыльное место в какой-нибудь госкорпорации или даже в самом «Газпроме». Вокруг сразу станет больше людей и событий, так что времени для приступов тоски, вроде нынешнего, не будет оставаться. Конечно, если он попросит, ему помогут, все нужные связи есть. Только вот зачем ему «Газпром»? Разве он газовик, энергетик? Нет. Финансист? Хорошо, пусть так, но ведь в управлении деньгами не содержится ни малейшей красоты! Использовать финансовую должность для обогащения — конечно, это увлекательная игра, в ней есть в меру и риска, и куража. Но в чём тогда её смысл, разве что не убивать время? Зачем ему миллионы? На Кипре за десять лет он заработал более двух миллионов долларов, и абсолютно всё, до самого последнего цента, просадил на жизнь. Если сдать в аренду дачу и квартиру — своё нынешнее бытие он обеспечит сполна… Всё верно, к бытию должен прилагаться ещё и смысл, но именно смысла-то в последние годы и нет! И никакой «Газпром» ему со смыслом жизненным помощи не окажет!
Всё-таки грустно в свои сорок лет признаваться в том, что жизнь, скорее всего, в лучшей своей части миновала и в ней всё изведано, изучено и достигнуто. А штурмовать материи непознанные — типа скрябинской метафизики — бессмысленно, люди всё равно этого не оценят. Только зачем мне так важно признание людей? Не оттого ли, что тысячу раз прав Энгельс, утверждавший, что человек — лишь общественное животное? Животные же должны быть накормлены и сыты во всех смыслах, и нынешнее государство в этом преуспело. Двести каналов по телеку, бесплатный интернет, в магазинах — дешёвые колбаса и водка, москвичи либо не работают совсем, либо работают там, где легко и непыльно, а всю грязную работу выполняют азиаты. Лет через пять так будет по всей России и все будут вполне счастливы. А если вдобавок люди перестанут завидовать звёздам «Форбс» с их миллиардами и замкнутся исключительно на себе — то счастье окажется полным. Чем не коммунизм? Наши деды вместе с рабами Гулага, голодая и вкалывая без выходных, покоряли Сибирь, откуда теперь качают для всего мира нефть и газ — стало быть, принесённые жертвы не напрасны, но об этом теперешние правители почему-то бояться объявить. А зря, ведь наши предки нисколько не ошибались, когда считали, что гибнут ради коммунизма, и он, своеобразный коммунизм, уже здесь — близ есть при дверех! — только немного другой… Какой-то философ недавно предлагал легализовать в стране лёгкие наркотики или нацелить науку на создание ненаркотических таблеток счастья — что ж, смелый человек, пьем за него и за новый дивный мир!
… Нет, Борис, в твоей стройной системе нет чего-то очень важного. Наверное, в ней нет человеческого безумия. А любой человек всегда какое-то время оказывается безумным и поэтому будет стремиться вырваться за рамки устроенного для него мирка, в котором все люди принудительно счастливы. Но мирок этот будет как хлев, который от долгого пребывания скотов начинает вонять изнутри, — так что он тоже скоро провоняет насквозь. И чтобы он не провонял, кто-то иногда должен из него выкарабкиваться. Выбираться на свежий воздух. Только выбираться во имя чего? Ну да, конечно же, женская лукавая любовь, что ж ещё! Любовь — единственный законный повод для безумства, причем безумства наиболее сильного и длительного. Шаляпин недаром говорил, что всё, что он создал в своём искусстве, сделано им из-за женщин. А за женщин надо пить стоя и до дна!
Он налил себе полный бокал — граммов сто, не меньше, и тотчас же, поднявшись с кресла, залпом выпил. Потом взял со стола несколько визиток с яркими фотографиями девиц и некоторое время молча их перебирал: «Эти две были в санатории под Одинцово. Позвонить им, что ли?» Увы, нет, встретиться с девицами было невозможно, поскольку для этого надлежало куда-либо ехать, к чему Борис совершенно не был готов, а приглашения блудниц в родную квартиру, где как ему казалось, ещё витает дух покойных родителей, он категорически не мог допустить. Тогда он тотчас же подумал, что после разрыва с женой, обидчивой и сумасбродной профессорской дочкой, требовавшей день ото дня всё новых развлечений и пять лет назад внезапно улетевшей из Никосии в Мадрид с каким-то богатым иорданцем, разбив и бросив возле аэропорта его машину, — так вот, после последовавшего вскоре развода вместе с формальной личной свободой ощущение прежней молодости к нему так и не вернулось. Его взаимоотношения с женщинами стали до тошноты прагматичными и регламентированными. Даже замечая временами желание иных сблизиться с ним и не имея, в общем-то, ничего против такого сближения, он всякий раз отказывался сделать встречный шаг. «Странно, — подумал он, налив себе ещё немного водки, — я здоров, силён духом и неплох телом — почему же я ни с кем не желаю иметь никаких длительных отношений? Они мне неинтересны? Мне не о чём с ними говорить? Но если с блудницами и в самом деле разговаривать не о чём, то почему бы мне не поискать женщин из моего круга, ведь их там полно — приличных, образованных и явно страдающих от одиночества?»
Он снова выпил, в его голове тотчас же вырисовалось объяснение: он эгоист, владелец очень дорогой квартиры в одном из лучших мест столичного центра, к тому же он не намерен переделывать свою жизнь под запросы другого человека и не готов пускать посторонних под свой кров. Поэтому должно случиться настоящее чудо, чтобы он не просто согласился бы принять чью-то любовь, а полюбил бы сам. Но чуда не произойдёт. Что же тогда остаётся, чем утешаться? Из многих наслаждений жизни одной любви музыка уступает, не так ли?
В далёком детстве Борис получил вполне сносное музыкальное образование и в дальнейшем старался поддерживать свои способности в должной форме. Он перешёл в соседнюю комнату, где с незапамятных времен находился кабинетный Bechstein, откинул крышку и, не присаживаясь, попробовал стоя взять несколько аккордов из финала пятой симфонии Чайковского. В своё время, ещё живя на Кипре, он специально раздобыл и выучил его фортепьянное переложение, чтобы доказать одному язвительному англичанину, что «Tchaikovsky cooler Vagner»[9]. Господи, какими смешными и наивными вещами он увлекался в ту далёкую пору!
Решив следовать правилам, он пододвинул к роялю стул и, немного помучившись с подбором правильной тональности, наконец, тихонько проиграл «тему рока», потом вернулся в начало, и, с силой ударив по клавишам, попытался взять сразу несколько голосов. Похоже, получилось… Грозовые маршевые раскаты в ограниченном пространстве комнаты зазвучали особенно мрачно и торжественно. «Отлично, Вагнер отдыхает… Голова от выпитого пусть и гудит, но пальцы пока работают! Тогда вперёд! Вперёд! Allegro vivace! Crescendo! Играть сильней, чтобы рояль гремел! Сильнее играть! Эх, распахнуть бы ещё окно…»
Внезапно он остановился. «Ну да, ведь третий аккорд здесь — это «аккорд смерти». Он раньше мне не удавался вполне, а сегодня я исполнил его просто гениально. Я всегда отчего-то считал эту тему судьбы у Чайковского, вопреки общему мнению, какой-то светлой и восторженной, как в песнях Дунаевского. Но вот теперь, когда выпил больше литра, я отчётливо вижу, что это — чудовищная лавина, неумолимая, как рок. Что вся тихая лирика, весь комфорт, всё условное благополучие, к которому мы так стремимся — лишь жалкий и беззащитный эпизод, который этим роком будет сметён. Сметён и уничтожен. И над развалинами прозвучит торжествующая песня, великий гимн неведомого начала всех перемен!»