У Эдварда перехватило горло, и ответить он не смог. Отшатнувшись от разгневанного родителя, он помчался вверх по лестнице, по двору, ничего не видя перед собой, и чудом не сбил с ног горничную, которая несла завтрак для их сиятельств.

Эдвард влетел в свою спальню, рухнул на постель и замер в полном отчаянии. Весь его ясный, веселый, прекрасно уравновешенный мир, подточенный месяцами подавляемой тревоги, обрушился и стал безобразной, бессмысленной грудой обломков. Он так старался! Столько всего прочитал, продумал! Не то плохо, что отец не понимает, – когда-нибудь можно будет договориться. Другое страшно: а если он прав? «Отец прав, а я – именно бессердечный себялюбец, ищущий похвал? И маме от меня одни огорчения? Что я возомнил, куда занесся?»

Эдвард застонал и съежился, словно у него свело живот.

– Сударь, вам нехорошо? Позвать врача?

Эктор! Откуда он? А-а, да ведь по утрам он убирается в гардеробной…

– Со мной все в порядке. Ступай.

– Вы же еще не завтракали.

Да. Не завтракал, хотя голоден зверски, как всегда после очередной попытки исцеления. Эктор заметил это. Отец – нет. И к лучшему, что нет, иначе непременно попрекнул бы обжорством в такое время, когда…

– Иди. Я ничего не хочу. Если леди Адель спросит, скажи, что я поел.

Недоверчиво покачивая головой, камердинер вышел.

Все-таки его появление направило мысли Эдварда в другое русло. Он сказал матери, что у него дела. Нет никаких дел. Да и раньше стоило ли называть делом то, зачем он бывал в городе? Но и выставить себя явным вралем так не хотелось…

Эдвард встал и поплелся в гардероб. Дела нет, а идти придется. Он выбрал в шкафу самый скучный костюм, серый с синими шнурами, с сомнением взглянул на аккуратно развешенные кружевные воротнички и ограничился тем, что вытащил воротник рубахи поверх камзола. Натянул какие-то сапоги, нахлобучил первую попавшуюся шляпу и вышел, никем не замеченный, через черный ход.

Он шагал, не разбирая дороги, и не налетал ни на кого лишь потому, что благоразумные прохожие, завидев юного кавалера с безумными глазами, сами торопились посторониться. Каких только предположений они не строили! И все же никто из них не мог бы догадаться, в чем причина терзаний долговязого юнца.

Снова и снова он перепроверял все, что делал и думал в прошедшие полгода. Существование Древнего народа неоспоримо. От него остались почти не тронутые временем крепости и храмы – даже где-то на окраине столицы они есть, кажется. Сохранились рукописи, обычаи, язык. Ученые мужи не отрицают, что если и не было это племя бессмертным, то долголетием отличалось неимоверным. Разве не означает это наличие особых свойств и сил? Дальше: в народе говорят, что Древние вступали в брак исключительно по любви, и потому брали в жены и крестьянок, а не одних знатных девиц, как пишут в учебниках. И древняя кровь может оказаться у кого угодно: у кружевницы, у того же Эктора – а с ней и таинственная сила. Ее только нужно пробудить.

«…Когда же настанет особенная година, – подсказала Эдварду безупречная память, – будь то великая радость либо тревога жестокая, тоска сердечная, воспрянет сия дремлющая сила, и тогда любящие услышат друг друга на огромных расстояниях, и сумеешь ты исцелить любимое существо одним касанием ладони своей…» Как можно пренебрегать такими точными указаниями? «А маму я люблю больше всех на свете. Она учила меня ходить, учила обращению с людьми, она помогла мне повзрослеть, не натворив тяжких грехов, она умеет улаживать наши с отцом раздоры, и как мне жить без нее?»

Об эту мысль он споткнулся, как об острый камень, и остановился. Вот оно! Нашел! «Я не матушку спасаю, а свое благополучие. Не ее люблю, не отца, а себя…»

Он постоял, зажмурившись, пока сердцу не надоело колотиться о ребра, перевел дыхание и медленно открыл глаза, осваиваясь в новой действительности.

Однако он не обнаружил ничего ужасного. Ноги сами принесли его привычным путем к Мраморной арке, за которой в приятной перспективе тянулись аллеи Выездки. Самое место для бездельника в любой час дня и ночи!

Впрочем, бездельники пока спали, а для деловых людей час отдыха не настал, и потому пейзаж был пустынен. Эдвард побрел по пешеходной аллее куда глаза глядят. Но то, что видели его глаза, было непонятно: почему при ясном солнце небо почти черное, а листва не зеленая, а серая? Это пыль или пепел? А тут еще и земля стала уходить из-под ног. Конечно, ей противно, когда ее топчет этакий мерзавец… Или это все-таки землетрясение?

Так и не разобравшись в странных феноменах, Эдвард кое-как добрел до ближайшей скамьи и упал на нее, уже ничего не видя.

Из темной пустоты его извлекла чья-то шершавая и теплая рука. Он осторожно приоткрыл веки.

– Сударь, сударь, вам лучше? Выпейте еще воды!

К его губам поднесли кожаную флягу. Он глотнул раз, другой, и холодная вода показалась ему восхитительнее любого вина.

– Вкусно, – шепнул Эдвард и сделал еще глоток.

– Что же в воде вкусного? – Неведомая спасительница засмеялась. – Это разве что моим цветам вкусно!

– Цветам? Они, значит, живые и способны ощущать? – Он окончательно сообразил, что разговаривает не с самим собой, и увидел рядом женщину в одежде небогатой горожанки. У ее ног стояли две корзины с аккуратно разложенными букетами, цветы были перевязаны зелеными и красными ленточками. – А-а! Вы цветы продаете?

– Да, сударь, – улыбнулась она, явно радуясь, что незнакомец оживает. – Только пришла. Смотрю, вы не то сидите, не то лежите; я сперва думала, поранили вас, да одежа ваша не порвана и крови нет. Хорошо, догадалась водички вам дать…

– Правильно догадались, – слабо улыбнулся он в ответ. – У меня в душе все засохло. А я вообще-то живой?

– Вполне! – весело подтвердила цветочница. – Правда, со здоровьем у вас, похоже, плохо, сударь. Вы такой бледный… Хворь какая-то пристала к вам.

– Ничего подобного, – запротестовал Эдвард. – Я здоров. Только… чуть-чуть устал.

Эдвард никак не ожидал найти искреннее сочувствие у одной из тех, кого встречал ежедневно, не трудясь запоминать лица. С внезапным интересом он поглядел на аллею, на продавцов сластей, булочек и напитков, уже занявших боевые посты поближе ко входу, – первые потребители этих благ как раз появились под аркой. Сколько же времени прошло?

Эдвард машинально похлопал себя по боку, нащупывая часы, – но, разумеется, он забыл их взять.

– Мне нужно домой, – пробормотал он и встал. Чересчур резко. В глазах потемнело, пришлось схватиться за спинку скамьи, чтобы не упасть.

– Э, да вам совсем худо! – встревожилась женщина. – Вы не сердитесь, сударь, ежели я глупость спрошу, а все же… вы давно ели?

Вопрос застал Эдварда врасплох. Он основательно потерялся в глубинах своей беды.

– Что-то ел… да, кажется, вчера…

– Как же так! – ахнула цветочница. – Нужно скоренько съесть что-нибудь. Вот, возьмите!

Она достала из сумки, висевшей через плечо, завернутые в платок два куска хлеба с тонким ломтиком сыра и протянула ему.

– Это излишне, – из гордости отказался Эдвард. – Я могу купить. Вон там уже продают…

Он полез в карман, потом в другой – денег не нашлось тоже. Разумеется, если Эктор вовремя не подсунул, благородный кавалер сам о таких мелочах не вспомнит!

– Украли? – не без доли насмешки участливо вздохнула женщина.

– Нет, – смиренно признался Эдвард. – Забыл…

Как часто бывает, пальцы его в ту же минуту сомкнулись на монете во внутреннем кармашке камзола. Золотой! С каких пор он завалялся? Ладно, главное, что удастся купить еды, не злоупотребив великодушием доброй простолюдинки. Эдвард собрался было с духом, чтобы оторваться от скамьи, поблагодарить и удалиться с честью. Но вдруг понял отчетливо, как будто ему прямо сказали, что цветочницу опечалит его уход. «Ей горячо хочется быть тебе полезной. Отказавшись, ты оставишь темный прочерк в ее жизни…» Иррациональное ощущение шепчущего голоса было настолько острым, что Эдвард невольно помотал головой, словно вытряхивая залетевшие неведомо откуда слова. Нет! И так уже он понаставил темных прочерков!