Месье открыл толстый том и принялся читать. В истории речь шла о сбежавшем злодее и его преследователе. Поняв, что же он читает, ученый сердито захлопнул книгу, встал и выглянул в окно, но там вдруг увидел пронизанный солнечными лучами неф огромного собора, на камнях которого лежал мертвец с насмешливой ухмылкой на лице.

Обругав себя за глупость, он со смехом отвернулся. Но веселье было недолгим, ибо ему почудилось, что в комнате смеется кто-то еще. Пораженный, он словно прирос к полу, некоторое время прислушиваясь, пока его взгляд не добрался до угла, из которого, казалось, доносился звук. Но стоявший там скелет лишь ухмылялся.

Месье вытер взмокшие от пота лоб и ладони и, крадучись, вышел.

Пару дней он не заходил в комнату. На третий, убеждая себя в том, что его страхи годятся лишь для истеричной девицы, он открыл дверь и вошел. Чтобы пристыдить себя, ученый взял в руку лампу и, дойдя до дальнего угла, где стоял скелет, осмотрел его. Набор костей, купленный за триста франков. Разве он ребенок, чтобы бояться какого-то пугала!

Он держал лампу перед оскаленной головой скелета. Пламя дрогнуло, словно потревоженное слабым дыханием.

Человек убеждал себя, что стены дома старые и потрескавшиеся и сквозняк может просочиться в любом месте. Он твердил себе это, пятясь обратно по комнате и не отрывая взгляд от скелета. Добравшись до стола, ученый сел в кресло и сжал подлокотники так, что пальцы побелели.

Он пытался работать, но пустые глазницы ухмыляющегося черепа, казалось, притягивали его к себе. Ученый поднялся, борясь с желанием вылететь с воплями из комнаты. Боязливо оглядевшись, он заметил высокую ширму, которая стояла у двери. Он перетащил ее вперед и разместил так, чтобы самому не видеть это – и чтобы это не видело его. Затем снова сел за работу. Некоторое время он заставлял себя смотреть в книгу, но наконец, не в силах дальше сдерживаться, позволил взгляду следовать туда, куда его влекло.

Возможно, то была галлюцинация. Возможно, он случайно поставил ширму так, что сам создал такую иллюзию. Но он увидел костлявую руку, высовывающуюся из-за угла ширмы, и с криком упал в обморок.

Сбежавшиеся домочадцы подняли его, вынесли из комнаты и уложили в постель. Как только он пришел в себя, то первым делом спросил: где было это, когда они вошли? И когда они ответили, что видели скелет там же, где он всегда стоял, и снова спустились в комнату, чтобы посмотреть еще раз, поскольку он исступленно умолял об этом, и вернулись, пытаясь скрыть улыбки, он выслушал их рассуждения о переутомлении, необходимости сменить обстановку и отдохнуть и ответил, что они могут делать с ним все, что пожелают.

Многие месяцы дверь лаборатории оставалась заперта. Затем наступил холодный осенний вечер, когда ученый снова открыл ее и закрыл за собой.

Он зажег лампу, обложился инструментами и книгами и сел в свое кресло. И прежний ужас вернулся к нему.

Но на этот раз он твердо решил превозмочь себя. Его нервы теперь были крепче, а разум яснее – он сумеет побороть свои беспричинные страхи. Ученый подошел к двери и заперся, а ключ бросил в другой конец комнаты, и тот с гулким стуком упал среди сосудов и колб.

Позже старая экономка, в последний раз обходя дом, по своей привычке постучала в его дверь и пожелала спокойной ночи. Сначала она не получила никакого ответа и, занервничав, постучала громче и снова позвала; и наконец раздалось ответное «доброй ночи».

В тот момент она не задумалась об этом, но потом вспомнила, что голос, который ответил ей, было странно скрипучим и неживым. Пытаясь описать, она сравнила его с голосом, каким могла бы говорить статуя.

На следующее утро дверь по-прежнему оставалась запертой. Ученый часто работал всю ночь и следующий день, так что никто не удивился. Однако когда наступил вечер, а он все не выходил, слуги собрались у комнаты и зашептались, вспоминая, что произошло тут однажды.

Они прислушивались, но не слышали ни звука. Они трясли дверь, звали, били кулаками по деревянным створкам. Но по-прежнему ни звука не доносилось из комнаты.

Встревоженные, они решили взломать дверь, после множества ударов та уступила, и слуги набились внутрь.

Ученый сидел, выпрямившись, в своем кресле. Все сначала подумали, что он умер во сне. Но когда подошли ближе и свет упал на него, стали заметны багровые следы костлявых пальцев вокруг горла, а в глазах его стоял такой ужас, какой редко кому доводилось видеть.

Браун первым нарушил молчание. Он спросил меня, есть ли «на борту» бренди. Мол, чувствует, что должен пропустить рюмочку перед сном. Это одна из главных прелестей рассказов Джефсона: после них вы всегда испытываете желание немножко выпить.

Эдвард Джон Мортон Дракс Планкетт, 18-й барон Дансени (а сейчас этот титул носит 21-й представитель баронского рода Дансени, второго по древности в Ирландии), знаменитый поэт, театральный деятель, один из «отцов-основателей» жанра фэнтези, выдающийся спортсмен, изобретатель, отважный солдат – его ипостасей хватит на дюжину биографий. Как писатель он публиковался исключительно под своим «аристократическим псевдонимом», если можно так назвать использование настоящего титула: «Лорд Дансени». Его учениками считали себя и Лавкрафт, и Толкин, и Борхес, и наши современники: писатели Нил Гейман и Урсула ле Гуин, режиссер Гильермо дель Торо.

О Первой мировой войне Дансени знал не понаслышке, поэтому многие его «окопные» рассказы в высшей степени насыщены эмоциями (к британским солдатам, к руководству кайзеровской Германии, а также к «нейтралам» вроде Швеции), что, конечно, чувствуется… но все-таки некую высшую объективность он умел сохранять всегда. И в реалистических сюжетах, и в своих ранних образцах «темного» фэнтези, которые сделали его родоначальником жанра.

Впрочем, на полях сражений той войны легенды и явь сплетались столь причудливо, что даже современники Дансени не всегда могли их отделить. Нам это стократ труднее…

После того как Джона Кэллерона настигла пуля, он продолжал двигаться, но словно бы в полумраке. Все вокруг теряло яркость и резкость, Очертания будто стирались, ему являлись воспоминания, и он слышал пение, словно вдалеке звенел колокол. Все вокруг становилось куда прекраснее, чем было раньше, как будто мир тонул в тихом закате, когда и трава, и кусты, и лес, и старые шпили золотятся в последнем свете и хочется вспоминать прошедшие дни. Так он и шел сквозь полутьму. Но то, что называют «громом битвы», – те небесные голоса, что рычат, и стонут, и скулят, и ревут, пугая солдат, – тоже стихали. Все отдалялось и уменьшалось, как обычно бывает с тем, что остается вдали. Он по-прежнему слышал, как свистят пули: есть что-то яростное и резкое в звуке пули, пролетающей совсем близко, так что его можно услышать даже глубоко задумавшись или замечтавшись. Он слышал, как они пролетают мимо, громче, чем что-либо другое. Все прочее казалось тише, тусклее, меньше и дальше.

Он не думал, что рана слишком тяжела: ничто прежнее больше не имело значения. Он продолжал идти.

А потом широко распахнул глаза и обнаружил, что опять вернулся в Лондон и едет в подземке. Он понял это с первого взгляда. На этих поездах он ездил давным-давно, сотни раз. По темноте снаружи он определил, что все еще не покинул Лондон, но – что было еще более странным, если бы он мог задуматься об этом, – он точно знал, куда едет. Поезд вез его за город, туда, где когда-то прошло его детство. Он не сомневался в этом ни минуты.

Когда же он задумался, почему попал сюда, то вспомнил о войне, как о чем-то далеком. Он думал, что долго был без сознания, но теперь все наконец в порядке.

Рядом с ним сидели и другие – все они казались ему давними знакомыми. В темном окне напротив он отчетливо видел их отражения – и смотрел на них, но не узнавал.