Одним словом, мне следовало бы охарактеризовать этого человека как самого подходящего, надежного исполнителя должности сигнальщика, если бы не одно обстоятельство: беседуя со мной, он дважды умолкал, бледнел, оборачивался к телеграфному аппарату, хотя звонок НЕ включался, потом распахивал дверь (которую держал закрытой, чтобы не впустить в комнату нездоровую сырость) и приглядывался к красным огням возле выхода из туннеля. В обоих случаях он возвращался к камину с тем невыразимо странным видом, который вызвал у меня смутное беспокойство, еще когда нас разделяло немалое расстояние.

Наконец я поднялся, собираясь уходить, и напоследок сказал:

– Все услышанное заставляет меня думать, что сегодня я встретил человека, довольного жизнью.

(Мне очень неловко, но должен признаться, что я сказал это, чтобы направить разговор в нужное мне русло.)

– Долгое время так и было, – ответил он, понизив голос, как и в начале нашего знакомства. – Но я беспокоюсь, сэр, право, беспокоюсь.

Он явно пожалел о том, что эти слова вырвались у него. Однако они прозвучали, и я тут же отозвался на них:

– В чем же дело? Что вас беспокоит?

– Это очень трудно объяснить, сэр. Об этом очень, очень трудно говорить. Но если вы пожелаете снова навестить меня, я попытаюсь рассказать вам все.

– Я всенепременно наведаюсь к вам снова. Когда вам будет удобнее встретиться?

– Завтра рано утром я должен буду уйти и вернусь к десяти часам вечера, сэр.

– Хорошо, я приду к одиннадцати.

Он поблагодарил меня и вышел проводить.

– Я посвечу вам своим белым фонарем, сэр, – сказал он все тем же странным тоном, – пока вы не найдете тропинку. Когда вы ее найдете, пожалуйста, не кричите! И когда выберетесь наверх, не кричите!

Он вел себя так, что у меня мурашки по коже пробежали и стало как-то зябко, но я сказал в ответ лишь:

– Хорошо, не буду.

– Когда завтра вечером будете спускаться, тоже не кричите! А теперь позвольте мне на прощание задать вам один вопрос. Почему вы сегодня вечером закричали: «Эгей! Там, внизу!»?

– Бог знает почему, – сказал я. – Мне просто нужно было как-то вас окликнуть….

– Нет, не просто, сэр. Вы именно эти слова произнесли. Я хорошо их запомнил!

– Ну что ж, допустим, я сказал именно так. Надо полагать, причина в том, что я увидел вас внизу.

– И другой причины не было?

– Какая же иная причина у меня могла быть?

– У вас не было ощущения, что вам их подсказали сверхъестественным путем?

– Нет, не было.

Пожелав мне спокойной ночи, сигнальщик поднял над головой фонарь. Я прошел по шпалам (борясь с пренеприятнейшим ощущением, что за спиной у меня вот-вот выскочит поезд) до того места, где начиналась тропинка. Подниматься по ней оказалось легче, нежели спускаться, и я добрался до своей гостиницы без каких-либо приключений.

Мне свойственна пунктуальность: вечером следующего дня согласно уговору я ступил на извилистую тропинку в тот момент, когда часы на отдаленной колокольне начали отбивать одиннадцать. Сигнальщик поджидал меня внизу с зажженным фонарем.

– Я не кричал, – сказал я, приблизившись к нему. – Могу я теперь говорить?

– Сколько угодно, сэр.

– В таком случае доброго вам вечера, и вот моя рука!

– Добрый вечер, сэр.

Мы обменялись рукопожатием, и пошли бок о бок к его сторожке, и вошли в нее, и, закрыв дверь, уселись у огня.

– Я решил, сэр, – начал сигнальщик полушепотом, нагнувшись ко мне, как только мы сели, – не заставлять вас снова спрашивать, из-за чего я беспокоюсь. Вчера вечером я принял вас за кого-то другого. В этом-то и дело.

– В этой ошибке?

– Нет. В этом ком-то другом.

– Кто же он?

– Я не знаю.

– Он похож на меня?

– Не могу сказать. Я не видел его лица. Он закрывает лицо левой рукой, а правой машет. Яростно машет, вот так.

Судя по тому, что он показал, эти жесты свидетельствовали о крайнем возбуждении и испуге; их можно было бы выразить словами: «Бога ради, прочь с дороги!»

– Одной лунной ночью, – продолжал сигнальщик, – я сидел здесь и вдруг услышал крик: «Эгей! Там, внизу!» Я вскочил, выглянул вот из этой самой двери и увидел того… другого. Кто-то стоял возле красного семафора у входа в туннель, размахивая рукой, как я вам сейчас показывал. Голос, как бы охрипший от крика, зазвучал снова: «Берегитесь! Берегитесь!» А потом еще: «Эгей! Там, внизу! Берегитесь!» Я схватил красный фонарь, зажег его и побежал туда, крича: «В чем дело? Что стряслось? Где?» Фигура четко выделялась на темном фоне туннеля. Я приблизился настолько, что разглядел рукав, которым человек закрывал глаза. Я подбежал вплотную к нему и протянул руку, чтобы отдернуть этот рукав, но тут фигура исчезла.

– В туннеле?

– Нет. Я пробежал по туннелю ярдов пятьсот. Потом остановился, поднял фонарь над головой и огляделся. Я увидел цифры, отметки расстояния, пятна сырости и потеки на стенах, капли воды, сочащейся со свода. Выбежал я оттуда быстрее, чем вбежал, потому что мне стало там страшно, смертельно страшно. Возле красного огня семафора я задержался, посветил собственным красным фонарем, оглядел все и полез по железной лестнице на галерею – там, над аркой, есть галерея для прохода. Оттуда я слез и бегом добрался сюда. Отправил телеграфом сообщения в обе стороны дистанции: «Был дан сигнал тревоги. Что происходит?» И с обеих сторон пришел ответ: «Все в порядке».

Мне показалось, будто ледяной палец медленно прошелся по моему позвоночнику. Но, стараясь не поддаться ужасу, я принялся доказывать своему собеседнику, что эта фигура наверняка была иллюзией, обманом зрения, что подобные фигуры возникают вследствие заболевания тончайших нервов, которые управляют работой глаза, что такие случаи довольно часты и известны и что некоторые пациенты сумели осознать природу своего недуга и даже подкрепили этот факт опытами, которые проводили сами над собой.

– А что касается якобы услышанного вами крика, – сказал я, – то достаточно лишь прислушаться, как звучит ветер, пролетая по этому искусственному ущелью, пока мы с вами разговариваем так тихо, и какие дикие мелодии играет он на телеграфных проводах!

– Все это замечательно, – возразил он после того, как мы помолчали, прислушиваясь, – однако вам не кажется, что я кое-что знаю о шуме ветра и проводах, учитывая, сколько долгих зимних ночей я провел здесь, в полном одиночестве, будучи постоянно начеку? И я, осмелюсь заметить, еще не договорил.

Я извинился, и он, коснувшись моей руки, медленно произнес:

– Вы помните, какая авария произошла недавно на этой линии? Так вот, она случилась через шесть часов после видения, а еще через четыре часа по туннелю стали носить погибших и раненых, аккурат мимо того места, где я видел ту фигуру.

Очень неприятная дрожь пронзила меня, но я сопротивлялся ей изо всех сил. Нельзя отрицать, отметил я, что совпадение вышло примечательное, оно не могло не оставить глубокий отпечаток в душе человека. Но столь же несомненно и то, что подобные совпадения случались и случаются сплошь и рядом, и этот факт следует принимать во внимание, когда мы рассуждаем на подобные темы.

– Впрочем, я должен, разумеется, признать, – добавил я (поскольку предвидел, что сигнальщик собирается высказать возражение на этот счет), – что здравомыслящие люди в своих обыденных житейских расчетах не слишком-то принимают во внимание подобные совпадения.

Он снова дал мне понять, что еще не договорил. Я снова извинился за то, что постоянно прерываю его.

– Все это, – сказал он, вновь коснувшись моей руки и бросив мутный взгляд через плечо, – происходило как раз год назад. Шесть или семь месяцев миновало, и я уже оправился от потрясения, как вдруг однажды утром, на заре, я вышел наружу, посмотрел в сторону семафора и опять увидел призрака.

Он умолк, пристально глядя на меня.

– Призрак кричал что-нибудь?

– Нет. Он не издал ни звука.

– А руками он махал?

– Нет. Он прислонился к столбу семафора и закрыл ладонями лицо. Вот так.