Речь императора сошла благополучно.
Особенно сановникам понравилось, как государь твёрдо произнёс:
– Мне стало известно, что в последнее время, в некоторых земствах, – глянул на делегацию из Твери, рядом с которой Сипягин поставил двух своих филёров, – слышны голоса людей, увлёкшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земств в делах внутреннего управления. Бес-с-смыс-с-лен-н-ыми! – подчеркнул, подняв палец, государь.
Максиму Рубанову в следующем месяце пожаловали чин генерал-лейтенанта, и назначили командиром гвардейской кавалерийской дивизии.
В начале февраля Рубанов устроил званый ужин. Банкетный зал первого этажа был полон гостей. На этот раз Максим Акимович сидел за столом в сшитой на заказ новой форме с генерал-лейтенантскими эполетами и при всех орденах. Кроме военных, одним из почётных гостей являлся Сипягин.
Большинство присутствующих нарядились в народные одежды, но руки и шеи дам сверкали драгоценностями. Вечер прошёл прекрасно и благолепно. Максим Акимович поразил высший свет ткацким станком, выставленным в гостиной.
– Жена учится, – скромно произнёс он, наблюдая за Сипягиным.
«Обзавидуется теперь», – ликовала его душа.
«Какой догадливый этот Рубанов, – плотоядно разглядывал станок Дмитрий Сергеевич, – как было прекрасно, ежели бы он служил по нашему ведомству».
Размышляя о станке, Сипягин крупно проиграл в карты и уехал пораньше.
Дамы, сидя в гостиной, сплетничали напропалую:
– Вчерась видала императрицу – мать. Марья Фёдоровна мчалась в санях, запряжённых тройкой, с бородатым казаком на облучке, – косилась на ткацкий станок графиня Борецкая.
– Бедная женщина. Поди, тяжело ей с невесткой, – пожалела вдовую императрицу баронесса Корф.
– Весьма высокомерная особа! – поддержала подругу княгиня Извольская. – Ходят слухи, – понизила она голос, – что Марья Фёдоровна совершенно не ладит с «дорогой Аликс», как называет она невестку, – частила скороговоркой княгиня, округлив глаза, – а та ревнует мать к сыну и пытается их поссорить… Представляете. Не успела ещё короноваться, а уже требует у «дорогой мама» фамильные драгоценности. Ужас!
Проводив гостей, братья остались одни.
– Какая теперь у вас должность, господин генерал-лейтенант?
– Я царский сокольничий! – устало курил Рубанов.
– А может, псарь? Это большое продвижение по службе.
– Георгий, – обиделся Максим, – ты очень грубо шутишь.
Весь февраль и март Рубанов знакомился с дивизией, состоящей из четырёх лейб-гвардейских полков: конно-гренадёрского, уланского, гусарского и драгунского. Он быстро разобрался, вспомнив свой боевой опыт, что кавалеристы весьма сильны в манеже, но абсолютно теряются в полевых условиях на пересечённой местности.
Собрав командиров полков и старших офицеров, держал перед ними речь без шпаргалки в шапке:
– Господа! Вы совсем запустили работу в полевых условиях. Ваши полки должны работать в любую погоду. Кавалерист обязан не только скакать на коне, но также рубить и стрелять… Ваши офицеры, господа, недооценивают важность стрелковой подготовки. Обращаюсь к вам с настойчивой просьбой и приказываю побольше заниматься с вверенными подразделениями рубкой чучел и стрелковой подготовкой… Вы должны одинаково прекрасно владеть огнестрельным оружием, саблей и конём. Только после этого мы сумеем бороться с любым противником. Свободны, господа!
– С кем он собрался воевать? – вытирал платком потный лоб командир гусарского полка.
– С ветряными мельницами, наверное, – захохотал драгунский полковник.
– Недаром Александр Третий выбрал его в приятели, – одёрнул друзей уланский полковник, – Рубанов боевой офицер и прошёл русско-турецкую кампанию. Советую вам отнестись внимательно к его просьбе.
В мае, раздражённая своей невесткой Мария Фёдоровна покинула Россию, уехав отдыхать к себе на родину, в Копенгаген.
Довольная этим Александра, с царственным своим супругом, отправились на лето в Петергоф.
Ещё более довольный Рубанов-старший, поселив семью на даче под Петергофом, с рвением занимался служебными обязанностями.
– Господа офицеры, вы должны подготовить из кавалериста достойного бойца, способного в любой обстановке решать поставленные задачи, – казённым языком вразумлял подчинённых, и показывал им, как надо рубить не только стоящих чучел, одетых в германскую военную форму, но и сидящих и даже лежащих.
«Я ещё ничего, в форме, – стирал белоснежным платком пыль с влажного лица, – троих сумею одолеть».
Иногда брал своих детей, чтобы те наблюдали работу русской конницы.
Глеб просил у отца «рубануть чучелку», а Аким любовался зеленевшим вдали лесом.
Георгий Рубанов на лето увёз семью в Ромашовку, и там, на природе, занимался историей и философией.
Дмитрий Сергеевич Сипягин остался в Петербурге, и с упоением изучал древние славянизмы: поелику, иже, лепота, целую неделю ломал голову над словом «бяше». «Что за «бяша» такая? И спросить стыдно. Товарищ министра, скажут, а русского языка не знает. Эх – тужил он, – был бы рядом Рубанов, тот бы объяснил, – оглядываясь по сторонам, доставал из сейфа «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева, и с удовольствием читал: «Чудище обло, озорно, стозевно и лайя…» – Господи! Как раньше люди писали хорошо…».
Осенью Рубанова пригласили в Царское Село, где молодой государь с государыней обживали первый настоящий свой дом – Александровский дворец.
Здесь только он узнал, что императрица ждёт ребёнка.
В начале ноября, когда начались роды, пушкари в Кронштадте и Петербурге спали возле орудий, ожидая приказа о салюте в честь появления наследника.
Тремястами залпами должны были они приветствовать мальчика.
Но родилась девочка, великая княжна Ольга, которую приветствовали сто одним выстрелом, согласно этикету двора и давней традиции.
Прошёл год с момента воцарения Николая Второго, закончился и двенадцатимесячный срок траура.
Декабрь 1895 года гудел от балов и увеселений. Император с императрицей давали свой первый Рождественский бал.
К восьми вечера Рубанов с женой подкатили к сверкающему огнями Зимнему дворцу.
Максим выглянул из кареты.
– Архип, поближе нельзя, что ли, подъехать? – недовольно обратился к кучеру, оглядываясь по сторонам. – Понаехало всяких капитанишек, – бурчал он, подавая руку жене.
– У этих капитанишек, как ты изволил выразиться, милый, родители князья, – благосклонно кивнула молоденькому офицеру, вытянувшемуся перед Рубановым.
– Лейб-гвардии уланский полк?! – козырнул на приветствие поручика Максим.
– Так точно, ваше превосходительство! – бодро отрапортовал офицер, с грустью думая, что за нелёгкая столкнула его с командиром дивизии.
– Чучел-то рубите? – поинтересовался Рубанов, под фырканье жены. – Ну ладно, свободны пока, – милостиво отпустил кавалериста.
– Максим, то-то теперь разговоров о тебе будет в юной офицерской среде… Чу-у-че-е-л-то р-руби-
те-е? – басом произнесла она, давясь от смеха. – Бурбонище ты мой, – нежно поцеловала мужа в щёку.
– Ещё одно слово и пошла бы домой рубаху за станком ткать, – повёл жену к парадному входу Максим, по пути раскланиваясь со знакомыми.
Отдав шинель и шубу лакею, Рубанов огляделся в зеркало и полюбовался отражением жены, поправлявшей причёску и складки на платье.
Занятие это затянулось надолго. Потом она целовалась с княгиней Извольской и баронессой Корф, пока Рубанов обменивался рукопожатиями с их мужьями.
– Пошли, – шепнул на ушко жены, снова повернувшейся к зеркалу, – уже церемониймейстер со своим посохом тащится, – вновь рассмешил супругу.
Быстро поднялись по устланной ковром беломраморной лестнице и остановились у огромного зеркала.