— Прости, папаша. — Солдаты дружно встали, собрали свои коробки и направились к соседней скамейке. Девушки искоса, застенчиво поглядывали на них и нервно хихикали. — Поговорим как-нибудь в другой раз.
Старик повернул и яростно заковылял к своей скамейке. Злой и разочарованный, он бормотал что-то неразборчивое, сплевывал в искрящиеся капельками влаги кусты и пытался хоть как-то успокоиться. Но яркое солнце раздражало, шум людей и машин доводил до бешенства.
Он снова сидел на скамейке, полуприкрыв глаза, скривив бескровные, иссохшие губы в безнадежной и горькой гримасе. Никто не интересуется дряхлым, полуслепым стариком. Никто не хочет слушать его путаные, бессвязные рассказы о битвах, в которых он участвовал, никому не нужно его мнение об использованной в этих битвах стратегии. Никто уже вроде и не помнил войну, чье яростное, всесжигающее пламя все еще пылало в еле живом мозгу старика. Войну, о которой он страстно хотел говорить, — если только удастся найти слушателя.
Вэйчел Паттерсон резко остановил машину.
— Ну вот, — сказал он через плечо. — Устраивайтесь поудобнее. Здесь нам придется постоять.
До тошноты знакомая сценка. Несколько сотен, а то и тысяча землян в серых шапочках и с того же цвета нарукавными повязками. Плотными потоками они двигаются по улице, горланя лозунги и размахивая огромными, издалека заметными транспарантами:
ПЕРЕГОВОРАМ — НЕТ!
ПРЕДАТЕЛИ БОЛТАЮТ МУЖЧИНЫ ДЕЙСТВУЮТ!
НЕ НАДО НИЧЕГО ИМ РАССКАЗЫВАТЬ ПОКАЖИТЕ ИМ!
СИЛЬНАЯ ЗЕМЛЯ ЛУЧШАЯ ГАРАНТИЯ МИРА!
— Почему мы стоим? В чем дело? — удивленно хмыкнул сидевший сзади Эдвин Ле Марр. Отложив пленки с делами, он близоруко прищурился.
— Опять демонстрация, — устало откинулась на спинку Ивлин Каттер. — Ровно такая же, как и всегда. — Она закурила, всем своим видом выражая отвращение.
Демонстрация была в полном разгаре. Мужчины и женщины, взрослые и школьники, окончившие к этому времени свои уроки, напряженность и возбуждение, горящие ненавистью глаза. У некоторых в руках плакаты и транспаранты, у некоторых — палка, обрезки труб, прочее подручное оружие, вооруженные люди по большей части одеты в нечто вроде полувоенной формы. Прохожие останавливаются на тротуарах, смотрят на колонну, кое-кто к ней присоединяется. Одетые в синее полицейские остановили уличное движение, они стоят с безразличным видом и ждут — не попробует ли кто-либо помешать демонстрантам. Никто, конечно же, и не пытается, дураков нет.
— Но почему Директорат не прекратит такое безобразие? — возмущенно спросил Ле Марр. — Пара бронеколонн покончила бы с этим раз и навсегда.
— Директорат, — холодно засмеялся его сосед Джон В-Стивенс, — финансирует их, организует их, дает им бесплатное время на телевидении. Даже избивает тех людей, которые изъявляют недовольство. Вы посмотрите на этих полицейских — они же прямо горят желанием кого-нибудь избить.
— Паттерсон, неужели это правда? — недоуменно сморгнул Ле Марр.
Теперь искаженные яростью лица были совсем близко, они с обеих сторон обтекали приземистый, сверкающий «Бьюик» выпуска шестьдесят четвертого года. Хромированная приборная доска вздрагивала и слегка дребезжала от тяжелого топота ног по мостовой. Доктор Ле Марр спрятал пленки в металлическую кассету и нервно огляделся по сторонам; втянувший голову в плечи, он очень напоминал перепуганную черепаху.
— А вы-то чего боитесь? — хрипло сказал В-Стивенс. — Вас они пальцем не тронут — ведь вы англичанин. Это мне надо бояться.
— Они свихнулись, — пробормотал Ле Марр. — Все эти идиоты, любители шагать строем и драть глотку.
— Ну зачем же так сразу: «идиоты», — спокойно повернулся к нему Паттерсон. — Они слишком доверчивы, вот и все. Они верят тому, что им говорят, равно как и все мы, остальные. Беда только в том, что им говорят ложь.
Он указал на один из плакатов, огромный стереоскопический портрет, тяжело раскачивавшийся в руках тащивших его людей.
— Обвинять надо его. Это он выдумывает всю эту гору лжи. Это он давит на Директорат, разжигает ненависть и насилие — и имеет для этого достаточно денег.
С портрета смотрело суровое благородное лицо седовласого джентльмена, гладко выбритого и высоколобого. Крепко сложенный человек лет под шестьдесят, чем-то похожий на университетского профессора. Доброжелательные голубые глаза, твердый подбородок — одним словом, весьма впечатляющая фигура достойного и уважаемого человека с высоким общественным положением. А под этим портретом — его личный лозунг, рожденный в момент вдохновения:
ВСЕ КОМПРОМИССЫ — ПРЕДАТЕЛЬСТВО!
— Фрэнсис Ганнет, — пояснил Ле Марру В-Стивенс. — Великолепный образчик человека, не правда ли? Земного человека, — поправил он себя.
— Но ведь у него очень благородное лицо, — запротестовала Ивлин Каттер. — Разве может человек такой интеллигентной внешности иметь что-нибудь общее со всем этим?
В-Стивенс затрясся от смеха, но веселья в его смехе не было.
— Эти изящные, белые, чистые руки гораздо грязнее рук водопроводчиков и плотников, которые орут за окнами нашей машины.
— Но почему…
— Ганнету и его группе принадлежит «Трансплан Индастриз», холдинговая компания, контролирующая чуть не все экспортно-импортные операции внутренних планет. Получив независимость, мы и марсиане неизбежно влезем в его поле деятельности. Появится конкуренция. А так нас ограничивает нечестная, да что там — откровенно жульническая система коммерческого законодательства.
Колонна приблизилась к перекрестку. Плакаты и транспаранты куда-то исчезли, в руках вожаков демонстрации замелькали булыжники и дубинки. Криками и жестами увлекая за собой остальных, эти вожаки мрачно двинулись к небольшому современному зданию, над которым мигала светящаяся надпись: «КОКА-КОЛА».
— Господи, да они же собрались громить отделение «Кока-Кола». — Паттерсон начал открывать дверцу машины.
— Ничего вы тут не сделаете, — остановил его В-Стивенс. — Да и вообще там никого нет. Обычно их предупреждают заранее.
Окна из толстого, прозрачного как хрусталь пластика разлетелись вдребезги, и толпа хлынула в маленькую, подчеркнуто щегольскую контору. Полицейские неторопливо профланировали мимо, зрелище явно им нравилось. Через разбитые окна на тротуар полетели столы, стулья, папки с какими-то документами, видеомониторы, пепельницы и даже веселенькие плакаты с изображением прелестей жизни на других планетах. Взметнулись черные полотнища едкого, копотного дыма — кто-то поджег помещение тепловым излучателем. Теперь участники погрома повалили наружу, счастливые и довольные.
На лицах стоявших вдоль тротуаров людей отражались самые разные чувства. У некоторых — восторг, у других — определенное любопытство, но у большинства — тревога и ужас. Они отворачивались и уходили, а мимо них грубо проталкивались погромщики — возбужденные, с перекошенными лицами, нагруженные добычей.
— Видели? — спросил Паттерсон. — Все это сделали несколько тысяч человек за плату, полученную от Ганнетовского комитета. Впереди шли собственные люди Ганнета, его охранники и штрейкбрехеры, это для них — вроде сверхурочной работы. Они пытаются выдть себя за голос всего человечества, хотя ничем подобным в действительности не являются. Шумное, скандальное меньшинство, маленькая кучка фанатиков.
Группа демонстрантов рассыпалась и быстро таяла. Цель была достигнута — отделение «Кока-Кола» превратилось в черную, дотла выгоревшую коробку, жутко зиявшую пустыми провалами окон, уличное движение было остановлено, чуть не половина Нью-Йорка видела угрожающие кровожадные лозунги, слышала грохот ног по мостовой и полные ненависти крики. Видя, что представление закончилось, зрители тоже начали расходиться по своим конторам и магазинам, возвращаться к повседневным заботам.
И тут погромщики увидели венерианскую девушку, вжавшуюся в закрытый подъезд одного из домов.
Паттерсон бросил машину вперед. Дико скрежеща, чуть не вставая на дыбы, она пересекла улицу, вылетела на тротуар и помчалась вслед за группой побагровевших, бегущих со всех ног бандитов. Первую волну нос машины раскидал по сторонам, словно смятые бумажные игрушки, остальные, отброшенные сверкающим металлическим бортом, повалились бесформенной грудой бессмысленно барахтающихся рук и ног. Венерианская девушка увидела приближающуюся машину — и землян на переднем сиденье. На мгновение она застыла, парализованная ужасом, а затем повернулась и панически бросилась прочь по тротуару, в кипящую массу людей. Перегруппировавшиеся погромщики неслись за ней с дикими воплями: