Литмир - Электронная Библиотека

– Такт – дело хорошее, но не до такой же степени, – объявил Том и потащил его в кафе выпить напоследок по рюмочке.

Мать, разумеется, до полуночи не давала ему лечь, засыпая советами касательно здоровья и образа жизни – что ему делать дозволительно, а чего нельзя делать ни в коем случае. Будь он невестой накануне венчания, и то вряд ли бы ее наставления были столь же подробны и категоричны.

Кики улыбался, произносил «да» и «нет» и целовал ее в щеку. Соглашаться было куда проще, чем спорить, а еще он гадал, считать ли себя неблагодарным за то, что его так прельщает будущая одинокая лондонская жизнь, самостоятельная и независимая, без постоянных перекрестных допросов, от которых в семье, похоже, никуда не деться.

Да, собственно, такой уж одинокой жизни в Лондоне и не предвидится; рядом будет старина Том, да и другие парижские приятели, в том числе Тэмми, Пойнтер и Джимми Уистлер. Все они как раз в это время перебирались в Англию – все, кому предстояло сказать свое слово в искусстве. Они, как и он, поняли, что в Париже и Антверпене хорошо учиться, но, если хочешь создать себе имя и стать видной фигурой, дорога тебе в Лондон.

Настало утро; все слова прощания были сказаны. Изобель наказали не флиртовать слишком откровенно с немецкими принцами, а пожилую матушку пожурили за то, что в уголке глаза у нее блеснула слеза; после этого отъезжающие – Кики, Том Армстронг, миссис Уайтвик и Эмма – погрузились на рейнский пароходик, который должен был доставить их в Роттердам.

Воздух был теплый и свежий, уже веяло летом. Во всем чувствовалось какое-то обещание, какая-то надежда. На сердце у Кики стало легко. Он снял темные очки, которые проносил больше двух лет, и убрал их в карман. Десять фунтов, которые дала ему мать, были надежно упрятаны в конверт – десять фунтов из ее ежегодной ренты. От того, как он ими распорядится, зависело все его будущее. Он вытащил деньги, аккуратно пересчитал.

Эмма наблюдала за ним из дальнего уголка палубы. До чего же худой, думала она, покачивая головой, слишком худой, слишком бледный. Ни кровинки в лице.

Не умеет он о себе позаботиться, в этом она была уверена. Сколько курит – наверняка ему это вредно. Она вздохнула и перевела взгляд на проплывавший мимо пейзаж. Это, конечно, совсем не ее дело, но хорошо бы за ним кто-нибудь приглядел – промывал бы глаза, штопал носки, вовремя давал лекарство…

Кики положил десять фунтов обратно в конверт. Да, мама поступила очень великодушно. Ведь все, что у нее есть, – эти скудные дивиденды, которых она с таким нетерпением ожидает каждый квартал. Сам Кики даже не знал толком, откуда они взялись, – как-то это связано с бабушкой, которая умерла в Булони.

Какой она, судя по всему, была непотребной старухой! Мама почти никогда не упоминала ее имени. С другой стороны, если бы она не жила так, как жила, если бы не сочетание ее красоты и сметки, не стоял бы он сейчас с десятью фунтами в кармане на борту парохода, плывущего по Рейну. Он еще заработает состояние – и все благодаря ей. Кики рассмеялся и потянулся к карману жилета за неизменным карандашом.

В будущее он смотрел без страха, уверенный, что добьется успеха. Папа ничего не добился потому, что слишком уж верил в свои мечты. А он, Кики, добьется; он вздернул острый подбородок с решимостью, которой Луи-Матюрен никогда не обладал. Энергия Кики происходила из иного источника, она бежала по его жилам, та же энергия, что бурлила когда-то – семьдесят-восемьдесят лет назад – в крови одной женщины со вздернутым носиком и трепещущими веками.

В двадцать шесть лет она уже держала весь свой небольшой мирок в тонких, безжалостных пальцах, а теперь внук ее, в том же возрасте, плыл навстречу будущему, в котором ему предстояло достичь славы – сатирой на то самое общество, которым она вертела, как ей вздумается, в начале века.

Кики начал стремительно водить карандашом по обороту драгоценного конверта, однако на сей раз это была не карикатура. Это был портрет Эммы Уайтвик, которая непринужденно стояла у борта, обратив профиль к небу.

Часть шестая

16

По прибытии в Лондон Кики первым делом разыскал старых парижских приятелей, которые теперь подвизались в Англии. Джимми Уистлер предложил разделить с ним обшарпанную мастерскую в семидесятом доме по Ньюмен-стрит, и Кики с радостью согласился.

Это было длинное узкое помещение с окном в дальнем конце, выходившим на задворки; посередине висела занавеска, которая условно разделяла его на две комнаты. Ту часть, что поменьше, именовали спальней.

Трудно было найти пристанище более тесное и неуютное, но Кики в те времена мало заботила роскошь, а Джимми оказался очень занятным соседом. Правда, при этом – неисправимым болтуном. Зачастую Кики приходилось чуть не до рассвета выслушивать его рассказы о романтических похождениях – с десяти до полуночи рассказы казались очень занятными и остроумными, но ближе к трем-четырем утра начинали немного действовать на нервы.

Джимми Уистлер уже немалого добился: одна из его работ, к величайшей зависти друзей, попала на выставку в академии – остальные начинающие живописцы все еще таскали под мышкой пухлые папки со своими работами и искали встреч с влиятельными торговцами картинами. Мастерская на Ньюмен-стрит скоро превратилась в их любимое пристанище: Пойнтер, Ионидис, Ламонт и остальные частенько заглядывали сюда покурить, побеседовать и пофехтовать. Том Армстронг однажды привел Чарльза Кина из «Панча», и тот сразу же почувствовал себя как дома – курил чрезвычайно вонючую глиняную трубку и громко хохотал над шуточками неподражаемого Джимми, который с легкостью мог болтать и рисовать одновременно.

Все они обычно ужинали в ресторанчике на Касл-стрит, неподалеку от Кавендиш-сквер, – это была скорее харчевня, где в свободные от работы часы собирались мажордомы и лакеи. По воскресеньям Алеко Ионидис приглашал почти всех к своим родителям в Талс-Хилл, где устраивали замечательные вечеринки и куда сходилась «многообещающая молодежь» – поэты, художники, музыканты и прочие. Том Джекилл, друг Кики еще с пентонвильских времен, был начинающим архитектором; они возобновили дружбу, и Кики вскоре пришел к выводу, что ему страшно повезло в жизни – ведь у него так много замечательных друзей.

Постепенно начали появляться заказы, чем дальше, тем больше: он иллюстрировал разные произведения, печатавшиеся в журналах выпуск за выпуском. Через Кина Том Армстронг сумел представить его Марку Лемону, главному редактору «Панча», и великий человек снизошел до того, что заказал ему на пробу несколько буквиц. Заказ был выполнен успешно, и Кики стал время от времени посылать свои работы в «Панч», где их охотно принимали.

Примерно тогда же возникла новая газета под названием «Раз в неделю», и Кики стал одним из первых ее иллюстраторов. Журнал «Корнхилл» также время от времени принимал его работы, – словом, ему почти не приходилось сидеть без дела. Довольно скоро он сумел вернуть матери взятые в долг десять фунтов, хотя жить ему приходилось крайне экономно, поскольку никакой уверенности в работе на завтрашний день не было, – время от времени Кики оказывался совсем на мели, так что даже нечем было заплатить за лосьон для промывания глаз.

Как и у всякого молодого, встающего на ноги художника, случались у него минуты уныния, например когда редактор «Раз в неделю» не принял иллюстрацию, которая самому Кики казалась очень удачной; этот неожиданный эпизод разом остановил легкое головокружение от успехов, которым он начал страдать в последние месяцы, в основном из-за похвал и комплиментов друзей. Потом настроение его резко улучшилось, потому что Джимми Уистлер расхвалил клише для ксилографии, которое он нарисовал для «Панча», – кстати, моделью послужила Эмма, сидевшая в саду. «Д-д-дорогой Кики, – произнес Джимми, – да ну, да ну, это же п-п-просто замечательно. Это, ч-ч-черт побери, почти ничем не хуже моих гравюр!» То была практически неслыханная похвала. Позднее, когда они обедали в ресторане на Пэлл-Мэлл, Джимми снова заговорил об этой работе и даже сравнил Кики с Личем и Миллесом[93].

вернуться

93

Джон Эверетт Миллес (1829–1896) – английский живописец, один из основателей «Братства прерафаэлитов».

63
{"b":"548433","o":1}