Литмир - Электронная Библиотека

В марте и апреле 1856 года его терпение, да и мужество начали постепенно истаивать. Бодрость и непобедимая жизнерадостность, которые всегда были его неизменными свойствами в любых, даже самых тягостных обстоятельствах, оставили его со странной, тревожной внезапностью; Эллен, Кики и Изабелла с душевной болью следили, как он никнет и чахнет, точно несчастная птичка со сломанным крылом, что не может больше ни летать, ни петь; совершенно потерянный, он бесцельно бродил по дому.

Голубые глаза подернулись дымкой тревоги, лицо побледнело, истончилось. Луи-Матюрен, никогда раньше не ведавший гнева, сделался ворчливым и раздражительным. Луи-Матюрен, который всегда выглядел таким молодым, беспечным и счастливым, как бы решительно ни отворачивалась от него фортуна, внезапно состарился и душой, и телом.

Мир вокруг него почернел, а он не мог понять отчего. Элен следила за мужем со внутренней мукой и не переставая думала про его брата Роберта и про приступы черной меланхолии, которые стали у того прологом к безумию. Роберт вот так же днями и часами сидел без движения, глядя перед собой точно мертвец, не произнося ни слова; она помнила, как однажды, в тот лондонский год, сразу после рождения Изабеллы, они с Луи зашли к Роберту и обнаружили, что он сидит, уронив голову в ладони, и разговаривает сам с собой. Луи тогда пошутил по этому поводу, но Эллен навсегда запомнила тот визит – так потряс ее вид цветущего мужчины, который шепчет и бормочет себе под нос, а когда Роберт поднял голову, в глазах его стоял ужас.

Вчера она застала Луи-Матюрена почти в том же виде – он сидел в углу гостиной, скорчившись у камелька, и в глазах у него стояла тень, которой она никогда раньше там не видела.

Ему нездоровилось всю зиму, она об этом знала. Погода стояла необычайно холодная, у Луи часто случались приступы астмы, которые он зимой переносил особенно тяжело, а сильные морозы мешали окончательному выздоровлению. Однако раньше и астму, и простуды он переносил без жалоб, ему даже нравилось лечиться своими странными смесями. В этом же году он даже перестал ездить в лабораторию. «Je suis si fatigué, – жаловался он, – si fatigué…»[58] – и только качал головой без тени улыбки, когда Кики приносил рисунок или карикатуру, которые в былые времена непременно бы его развеселили.

Даже Изабелла и ее пианино вынуждены были примолкнуть – Луи-Матюрена выводило из себя бойкое журчание музыки.

Эллен научилась сдерживать свои чувства. Чтобы муж хоть что-то поел, она наливала ему тарелку супа, стараясь, чтобы он как можно больше походил на soupe à la bonne femme из Парижа, она не ворчала, не суетилась, никого не бранила – и все из-за этой тени в его глазах, которая постоянно напоминала ей про Роберта, несчастного его покойного брата, который лишился рассудка еще до того, как лишился жизни.

Лучшей сиделкой показал себя Кики. Он умел мягко, ласково обращаться с больными – сама Эллен никогда этими качествами не обладала. Кики был бесконечно терпелив – матери его это удавалось не всегда. Слишком легко она раздражалась. Ей случалось утомиться до полусмерти и мучиться нестерпимой головной болью, однако она почти никогда не жаловалась и не щадила себя. Возможно, домочадцам ее было бы легче, если бы она позволила себе слабость. Но нет. В постели валяются одни бездельники; болезнь для них – удобный предлог, чтобы пренебречь своим долгом. Немощные – обуза для общества. Каждый обязан делать над собой усилие. При таком образе мыслей она мало чем могла поддержать своего несчастного Луи, бывшего весельчака, который теперь сидел сгорбившись в углу у камелька, – и хотя вид мужа причинял Эллен постоянные муки и беспокойство, ей не всегда удавалось скрыть свое раздражение.

Так что сидел с отцом Кики, читал отцу Кики; Кики же придумывал забавные истории, пытаясь развеселить того, кто сам разучился веселиться. В середине апреля было обнародовано решение суда – Луи-Матюрен проиграл дело. Этот приговор похоронил их последние надежды.

Продали лабораторию вместе с дорогим оборудованием. Изабелле пришлось оставить учебу в колледже. Две верхние комнаты в доме 44 по Уортон-стрит были сданы внаем. Семейство существовало на скудный доход Эллен, долги все росли. Джордж Кларк пригласил Изабеллу погостить в Милфорд – целый месяц одним ртом меньше. Кики так и сидел без работы, и было непохоже, что он ее найдет, особенно после продажи лаборатории.

Иногда он даже подумывал, не пойти ли петь на улицу, чтобы заработать шиллинг-другой, – и сделал бы это не задумываясь, вот только мать не снесла бы такого позора. Эллен решила было, что будет брать у соседей заказы на несложное шитье, однако у Луи-Матюрена случился новый приступ астмы, пришлось отказаться от этой мысли. Нужно было его выхаживать. Мать и сын это делали вместе.

Именно в эти дни Кики окончательно повзрослел, а на лбу появились первые морщинки, которые останутся там навсегда. Он прекрасно понимал, почему отец страдает, откуда эти приступы беспросветного отчаяния. Склонность к меланхолии была у него всегда, но дремала до срока, проявляясь разве что в невыносимой проникновенности его пения; теперь же меланхолия пробудилась, и спастись от нее было невозможно.

Однажды, когда отец сидел, опершись на подушки и глядя в небо, в пустоту, Кики спросил его:

– О чем ты думаешь, папа?

Луи обратил к сыну несчастные, скорбные глаза и произнес:

– Жизнь, Кики, так грустна, si morne. Я все потерял. Мужество и надежду. Один… один…

– Нет, папа. Мы всегда рядом – мама, Изабелла и я. Мы никогда тебя не бросим.

Луи только покачал головой, перебирая нервными паль цами край простыни.

– Я не это одиночество имел в виду, – проговорил он и больше не добавил ни слова.

«Если бы мы остались во Франции, ничего этого не было бы, – думал Кики. – С самого приезда в Лондон одни только тяготы и треволнения, ни единого просвета. Вот уже пять лет мы воюем с судьбой. А в Париже мы были так счастливы. Я всегда буду вспоминать этот дом с ненавистью. Нам здесь не везло с самого начала. Номер сорок четыре. Я это запомню: сорок четыре – несчастливое число. Господи, ну зачем мы уехали из Парижа и перебрались сюда?»

И тут, в самый неподходящий момент, посреди всех этих невзгод, из Шалони пришло письмо от Джиги: тот сообщал, что залез в долги и, если ему немедленно не вышлют денег, его могут лишить звания.

Кики – впервые в жизни – ответил брату резко, упрекнув его в безалаберности и непорядочности. Непорядочно, писал он, пользоваться деньгами, которые тебе не принадлежат. Это та же кража, только по-другому называется. Помимо прочего, папа тяжело болен, возможно умрет, так что пусть уж Джиги сам выпутывается.

Джиги выпутался – заняв денег у приятеля, а еще – у тетки (точно так же, как его отец несколькими месяцами раньше).

Луиза тогда жила в Шалони, хотя через неделю собиралась вернуться в Версаль, поэтому не понадобилось писать ей письмо с долгими объяснениями. Она, как всегда, поддалась на мольбы крестника, и Джиги не лишили офицерского чина. Теперь главной заботой обоих братьев стала болезнь Луи-Матюрена – Джиги немедленно написал ответ на письмо брата: в нем ни словом не упоминается про долг, есть только предложения помощи и совета.

Уже настал июнь; Луи-Матюрен был серьезно болен с конца апреля.

Дорогой Кики, – писал Эжен, – только что получил твое краткое послание и очень расстроился, узнав, что папе не лучше. Полагаю, до вас уже дошло письмо от тетушки, – она сейчас в Шалони и чувствует себя прекрасно, хотя по приезде слегка недомогала. Что касается меня, я, как всегда, в добром здравии. Но вернемся к папе. Тетушка твердо убеждена, что ему была бы очень на пользу духовная помощь, не в виде последнего покаяния, ничего такого, он просто должен обрести душевный покой. Она уверена, да и я тоже, что если отец перестанет непрестанно тревожиться, как он тревожится, по твоим словам, то об одном, то о другом, болезнь его окажется лишь легким недомоганием; широко известно, что медицина бессильна против душевных расстройств и лекарствами здесь не поможешь.

Любой сын должен с особой деликатностью касаться этой темы, если речь идет о его отце, а особенно это касается нас с тобой, ибо нам слишком хорошо известен папин образ мыслей, однако в нынешней ситуации мне представляется, что нам следует отбросить предрассудки и думать только о его пользе, о том, как его вылечить.

Так что, милый Кики, попробуй договориться с мамой, если ты считаешь, что сам папа не станет возражать; впрочем, если от него последует решительный отказ (чему я, между нами говоря, нимало не удивлюсь), очень прошу тебя ничего не говорить об этом в письме к тетушке, ибо она всей душой верит в этот способ.

Знаю, что это предложение звучит очень странно в устах простого солдата, однако не стану скрывать, что с тех самых пор, как бедная тетушка получила эти известия, она не находит себе места от тревоги, и я готов на все, только бы ее успокоить.

Если отец действительно так тяжело болен, как это следует из твоих слов, мне представляется, что я должен его видеть. Я могу приехать в Лондон через два дня; тетушка сама это предложила, она готова оплатить мой проезд. Дай знать – и я немедленно тронусь в путь. Я уверен, что отец будет рад меня видеть и его не слишком потрясет мой приезд – не говоря уж о том, что я ужасно хочу со всеми вами повидаться.

Тетушка тоже приехала бы, но ей, в нынешнем ее состоянии, не вынести такой дороги. Кики, прошу тебя, не отказывай мне в этом. Почти шесть лет минуло с тех пор, как мы виделись, а обстоятельства сейчас складываются особые. Напиши одно слово «да» на листе бумаги и брось его в почтовый ящик. Мне проще простого будет получить увольнение и отправиться в Лондон. Только будь, пожалуйста, осторожен в выражениях по поводу папиного состояния, ибо письмо я вынужден буду показать тетушке, а она крайне впечатлительна и легко расстраивается.

Жду твоего ответа, а сам тем временем шлю вам всем горячие приветы.

Эжен
вернуться

58

Я так устал… так устал (фр.).

49
{"b":"548433","o":1}