– Мне таких трудов стоило отправить их в школу, – жаловалась Эллен, – а они сами лишают себя возможности получить достойное образование. Есть из-за чего расплакаться. В случае Джиги я еще могу это понять – он всегда был невозможным ребенком, – но чтобы Кики получал «médiocre»[38] по латыни и «peu attentif en classe»[39] по английскому, этого я никак не возьму в толк; меня ведь он всегда слушает внимательно.
– Возможно, ему просто в новинку учиться вместе с другими мальчиками, – предположила утешительница Луиза. – Полагаю, поначалу это очень непривычно. И кстати, я отнюдь не считаю Эжена невозможным. Когда он приезжает к нам в монастырь, он ведет себя просто образцово.
– Только ради того, чтобы потом ты накормила его вкусным ужином, – резко произнесла Эллен. – Уж он-то никогда не упустит собственной выгоды. Еще бы ему не быть послушным – ты всегда присылаешь его обратно то с пирожным, то с яблоком, то еще с какой-нибудь чепухой.
– Он очень ласков по природе, – заметила Луиза. – И мне порой кажется, что вы с Луи слишком к нему строги.
– Надо думать, по твоему мнению, такие оценки достойны похвалы, – отозвалась Эллен. – А ты взгляни-ка: характер «très léger»[40]; поведение «peu regulière, et souvent indocile»[41]; чистописание – «médiocre»; латынь – «médiocre»; по всем предметам либо «médiocre», либо «peu de travail»[42]. Единственное, про что сказано «très bonne»[43], – это здоровье. Рядом с ним Кики выглядит просто блестящим учеником, хотя и успевает посредственно. Давай, впрочем, посмотрим на общие замечания в конце. Дюморье Первый… Дюморье Первый – это, само собой разумеется, Кики: «Невнимателен на уроках, не развивает природных способностей, ибо подражает младшему брату». Откуда в Кики эта нелепость? Так растрачивать свои дарования… Господи, Луиза, что, интересно, они хотели этим сказать про Джиги? Они намекают, что он не вполне в здравом уме? «Дюморье Второй. Родителям ученика следует наблюдать за ним с особой пристальностью. Не исключено, что в будущем ребенка ждет помрачение рассудка; подобную трагедию необходимо отвратить любой ценой».
Они в ужасе уставились друг на друга; у Эллен побелели даже губы.
– Твой брат Роберт… – прошептала она. – Возможно ли, что… у вас в семье подобное уже бывало?
Луиза покачала головой, при этом обе думали про Луи-Матюрена, про отсутствие у него всякого понятия о деньгах, про его полную безответственность. Можно ли про такого человека сказать, что он не в здравом уме, – или это, скорее, называется «лишен здравомыслия»?
– Джиги всегда будет не таким, как все, – сдавленно проговорила Эллен. – Наказывать его бессмысленно; на него это не производит ни малейшего впечатления. Кроме того, он постоянно лжет – а вот Кики никогда.
– Луи-Матюрен был в детстве ужасным врунишкой, – прошептала его сестра, – да и теперь с ним это случается, сама знаешь. Ничего, что я так говорю?
Эллен кивнула. Она на собственном опыте знала, что золовка права, и столько настрадалась от мужниных басен, от всех этих причудливых и бессмысленных безделушек, которые он постоянно изобретал, вроде пресловутой переносной лампы, – и хоть бы какой толк был от них!
– Как ты думаешь, следует показать Эжена врачу? – спросила она озабоченно.
– Я бы доверилась Провидению, Эллен, – откликнулась Луиза. – Только всемогущий Господь способен исцелять душевные недуги. Завтра на мессе поставлю за него свечу и помолюсь за него святому Антонию, покровителю детей.
А тем временем Джиги, ни о чем подобном и не подозревавший, беззаботно резвился в саду пансиона, с уморительным sang-froid[44] дерзил директору и строил рожи у него за спиной, к несказанной радости товарищей. Дар комедианта был у него в крови, и одноклассники очень любили его за это. Им его незамысловатые шутки – те самые, которые учителям виделись признаками душевного расстройства, – казались гениальными; и в классе, и на прогулках выходки Дюморье Второго развлекали весь пансион.
Дюморье Первый не пользовался таким успехом. Он тоже пытался прослыть шутником, однако оставался лишь жалким подражателем собственному брату. Одноклассники сразу его раскусили и нетерпеливо от него отмахивались.
– Нет, не нужно нам Дюморье Первого, хотим Дюморье Второго! – заявляли они со свойственным юности бездушием; и Кики отходил в сторонку, радуясь, что Джиги пользуется таким успехом, но в глубине души задетый тем, что не способен сравняться с братом.
Он мечтал вырасти очень высоким и страшно сильным и стать самым красивым мальчиком в школе; его безмерно огорчало, что ростом он ниже среднего и не особенно мускулист; а кроме того, его детские белокурые кудри потемнели, круглые щеки запали, так что и красотой он похвалиться не мог. Он часто и подолгу фантазировал в одиночестве, воображая себя предводителем некоего смелого предприятия, спасителем прекрасных девиц, героем тысяч сражений, единственным из пяти тысяч мальчиков, который не побоялся броситься в охваченное пламенем здание и спасти его обитателей; он сидел за партой, глядя перед собой тусклым, блуждающим взглядом, и мысли его витали в краю Монте-Кристо и замка Ив, а потом и сам он внезапно оказывался там же, с кинжалом, зажатым в зубах.
– Du Maurier Un, – раздавался громоподобный голос директора, – faites attention, pour la troisième fois![45]
Кики делал над собой невозможное усилие и пытался сосредоточиться на латинской грамматике, такой мертвенной и пыльной в сравнении с его грезами, но бессмысленные слова завязывались в узлы, и тогда он тянулся к огрызку карандаша и принимался рисовать на задней обложке тетради карикатуры на месье директора.
Сходство было изумительным – настолько полным, что, закончив, Кики сразу же замазывал рисунок: вдруг директор увидит и обидится.
Он страшно не любил кого-то обижать. Красные пятнышки на скулах, внезапно опустившиеся уголки рта, едва заметная дымка на глазах – все это было ему невыносимо. Жестокость претила ему в любой ее форме. Бессловесные страдания животных, более артикулированная боль детей, гневные голоса взрослых, пусть это были всего лишь случайные прохожие, – все вызывало в нем глубочайшую скорбь, ощущение бессмысленности и абсурда.
Отвращение к жестокости было второй ярко выраженной чертой его натуры. Первой всегда оставалась любовь к прекрасному: прекрасным лицам, прекрасным формам, прекрасным людям. Это свойство лишь усиливалось по мере того, как он взрослел. Он остро осознавал гармонию, скрытую в каждой мужской и женской фигуре. Девушка, стучащая по улице высокими каблучками, с платком на голове, ее высокий, прямой силуэт, легкая походка – от ее неописуемой прелести у него занималось дыхание. И дело было не только в том, что она была молода и миловидна. Он испытывал то же чувство непреодолимой приязни, когда видел старика в синей блузе, стоявшего у края причала с трубкой во рту, мешки и морщины на его лице, размытый контур, нос картофелиной – все это было для него откровением о том, что красота существует повсюду.
Ребенок, увлеченный какой-то своей игрушкой, – губ ки надуты, тень ресниц на пухлой щеке: нельзя было позволить, чтобы это исчезло, и он пытался запечатлеть мгновение в карандашном наброске на форзаце книги, но мгновение ускользало. Женщина, стоящая на коленях на берегу Сены и выжимающая белье над мутным потоком, – сколько странного, непередаваемого совершенства в линии ее спины, как и в складках ее шерстяного платья, сколько грации в этом движении! Черная прядь то и дело падала ей на лицо, мешая работать. Она нетерпеливо отбрасывала ее и в конце концов обмотала волосы вокруг головы быстрым, точным движением, а кончик непослушной прядки заколола шпилькой. Вот тут ты уже бессилен, подумал Кики; движение не нарисуешь, как ни старайся. Художникам оно никогда не станет подвластно. Остается довольствоваться покоем. Старуха, задремавшая в кресле, – руки сложены на коленях, подбородок чуть касается кружевного воротника. Он пытался ее зарисовать, но каракули на промокашке никак не передавали кроткое, бездумное терпение старухи, которое он так отчетливо видел в реальной жизни. Передернув плечами, он бросал попытки и полудюжиной штрихов набрасывал портрет Довейна, с открытым ртом, коротко стриженными волосами, которые вечно топорщились щеткой, и круглыми любопытными глазами. Карикатура – это так просто, красота – так недостижимо.