Литмир - Электронная Библиотека

– Мне таких трудов стоило отправить их в школу, – жаловалась Эллен, – а они сами лишают себя возможности получить достойное образование. Есть из-за чего расплакаться. В случае Джиги я еще могу это понять – он всегда был невозможным ребенком, – но чтобы Кики получал «médiocre»[38] по латыни и «peu attentif en classe»[39] по английскому, этого я никак не возьму в толк; меня ведь он всегда слушает внимательно.

– Возможно, ему просто в новинку учиться вместе с другими мальчиками, – предположила утешительница Луиза. – Полагаю, поначалу это очень непривычно. И кстати, я отнюдь не считаю Эжена невозможным. Когда он приезжает к нам в монастырь, он ведет себя просто образцово.

– Только ради того, чтобы потом ты накормила его вкусным ужином, – резко произнесла Эллен. – Уж он-то никогда не упустит собственной выгоды. Еще бы ему не быть послушным – ты всегда присылаешь его обратно то с пирожным, то с яблоком, то еще с какой-нибудь чепухой.

– Он очень ласков по природе, – заметила Луиза. – И мне порой кажется, что вы с Луи слишком к нему строги.

– Надо думать, по твоему мнению, такие оценки достойны похвалы, – отозвалась Эллен. – А ты взгляни-ка: характер «très léger»[40]; поведение «peu regulière, et souvent indocile»[41]; чистописание – «médiocre»; латынь – «médiocre»; по всем предметам либо «médiocre», либо «peu de travail»[42]. Единственное, про что сказано «très bonne»[43], – это здоровье. Рядом с ним Кики выглядит просто блестящим учеником, хотя и успевает посредственно. Давай, впрочем, посмотрим на общие замечания в конце. Дюморье Первый… Дюморье Первый – это, само собой разумеется, Кики: «Невнимателен на уроках, не развивает природных способностей, ибо подражает младшему брату». Откуда в Кики эта нелепость? Так растрачивать свои дарования… Господи, Луиза, что, интересно, они хотели этим сказать про Джиги? Они намекают, что он не вполне в здравом уме? «Дюморье Второй. Родителям ученика следует наблюдать за ним с особой пристальностью. Не исключено, что в будущем ребенка ждет помрачение рассудка; подобную трагедию необходимо отвратить любой ценой».

Они в ужасе уставились друг на друга; у Эллен побелели даже губы.

– Твой брат Роберт… – прошептала она. – Возможно ли, что… у вас в семье подобное уже бывало?

Луиза покачала головой, при этом обе думали про Луи-Матюрена, про отсутствие у него всякого понятия о деньгах, про его полную безответственность. Можно ли про такого человека сказать, что он не в здравом уме, – или это, скорее, называется «лишен здравомыслия»?

– Джиги всегда будет не таким, как все, – сдавленно проговорила Эллен. – Наказывать его бессмысленно; на него это не производит ни малейшего впечатления. Кроме того, он постоянно лжет – а вот Кики никогда.

– Луи-Матюрен был в детстве ужасным врунишкой, – прошептала его сестра, – да и теперь с ним это случается, сама знаешь. Ничего, что я так говорю?

Эллен кивнула. Она на собственном опыте знала, что золовка права, и столько настрадалась от мужниных басен, от всех этих причудливых и бессмысленных безделушек, которые он постоянно изобретал, вроде пресловутой переносной лампы, – и хоть бы какой толк был от них!

– Как ты думаешь, следует показать Эжена врачу? – спросила она озабоченно.

– Я бы доверилась Провидению, Эллен, – откликнулась Луиза. – Только всемогущий Господь способен исцелять душевные недуги. Завтра на мессе поставлю за него свечу и помолюсь за него святому Антонию, покровителю детей.

А тем временем Джиги, ни о чем подобном и не подозревавший, беззаботно резвился в саду пансиона, с уморительным sang-froid[44] дерзил директору и строил рожи у него за спиной, к несказанной радости товарищей. Дар комедианта был у него в крови, и одноклассники очень любили его за это. Им его незамысловатые шутки – те самые, которые учителям виделись признаками душевного расстройства, – казались гениальными; и в классе, и на прогулках выходки Дюморье Второго развлекали весь пансион.

Дюморье Первый не пользовался таким успехом. Он тоже пытался прослыть шутником, однако оставался лишь жалким подражателем собственному брату. Одноклассники сразу его раскусили и нетерпеливо от него отмахивались.

– Нет, не нужно нам Дюморье Первого, хотим Дюморье Второго! – заявляли они со свойственным юности бездушием; и Кики отходил в сторонку, радуясь, что Джиги пользуется таким успехом, но в глубине души задетый тем, что не способен сравняться с братом.

Он мечтал вырасти очень высоким и страшно сильным и стать самым красивым мальчиком в школе; его безмерно огорчало, что ростом он ниже среднего и не особенно мускулист; а кроме того, его детские белокурые кудри потемнели, круглые щеки запали, так что и красотой он похвалиться не мог. Он часто и подолгу фантазировал в одиночестве, воображая себя предводителем некоего смелого предприятия, спасителем прекрасных девиц, героем тысяч сражений, единственным из пяти тысяч мальчиков, который не побоялся броситься в охваченное пламенем здание и спасти его обитателей; он сидел за партой, глядя перед собой тусклым, блуждающим взглядом, и мысли его витали в краю Монте-Кристо и замка Ив, а потом и сам он внезапно оказывался там же, с кинжалом, зажатым в зубах.

– Du Maurier Un, – раздавался громоподобный голос директора, – faites attention, pour la troisième fois![45]

Кики делал над собой невозможное усилие и пытался сосредоточиться на латинской грамматике, такой мертвенной и пыльной в сравнении с его грезами, но бессмысленные слова завязывались в узлы, и тогда он тянулся к огрызку карандаша и принимался рисовать на задней обложке тетради карикатуры на месье директора.

Сходство было изумительным – настолько полным, что, закончив, Кики сразу же замазывал рисунок: вдруг директор увидит и обидится.

Он страшно не любил кого-то обижать. Красные пятнышки на скулах, внезапно опустившиеся уголки рта, едва заметная дымка на глазах – все это было ему невыносимо. Жестокость претила ему в любой ее форме. Бессловесные страдания животных, более артикулированная боль детей, гневные голоса взрослых, пусть это были всего лишь случайные прохожие, – все вызывало в нем глубочайшую скорбь, ощущение бессмысленности и абсурда.

Отвращение к жестокости было второй ярко выраженной чертой его натуры. Первой всегда оставалась любовь к прекрасному: прекрасным лицам, прекрасным формам, прекрасным людям. Это свойство лишь усиливалось по мере того, как он взрослел. Он остро осознавал гармонию, скрытую в каждой мужской и женской фигуре. Девушка, стучащая по улице высокими каблучками, с платком на голове, ее высокий, прямой силуэт, легкая походка – от ее неописуемой прелести у него занималось дыхание. И дело было не только в том, что она была молода и миловидна. Он испытывал то же чувство непреодолимой приязни, когда видел старика в синей блузе, стоявшего у края причала с трубкой во рту, мешки и морщины на его лице, размытый контур, нос картофелиной – все это было для него откровением о том, что красота существует повсюду.

Ребенок, увлеченный какой-то своей игрушкой, – губ ки надуты, тень ресниц на пухлой щеке: нельзя было позволить, чтобы это исчезло, и он пытался запечатлеть мгновение в карандашном наброске на форзаце книги, но мгновение ускользало. Женщина, стоящая на коленях на берегу Сены и выжимающая белье над мутным потоком, – сколько странного, непередаваемого совершенства в линии ее спины, как и в складках ее шерстяного платья, сколько грации в этом движении! Черная прядь то и дело падала ей на лицо, мешая работать. Она нетерпеливо отбрасывала ее и в конце концов обмотала волосы вокруг головы быстрым, точным движением, а кончик непослушной прядки заколола шпилькой. Вот тут ты уже бессилен, подумал Кики; движение не нарисуешь, как ни старайся. Художникам оно никогда не станет подвластно. Остается довольствоваться покоем. Старуха, задремавшая в кресле, – руки сложены на коленях, подбородок чуть касается кружевного воротника. Он пытался ее зарисовать, но каракули на промокашке никак не передавали кроткое, бездумное терпение старухи, которое он так отчетливо видел в реальной жизни. Передернув плечами, он бросал попытки и полудюжиной штрихов набрасывал портрет Довейна, с открытым ртом, коротко стриженными волосами, которые вечно топорщились щеткой, и круглыми любопытными глазами. Карикатура – это так просто, красота – так недостижимо.

вернуться

38

Посредственно (фр.).

вернуться

39

Крайне невнимателен на уроках (фр.).

вернуться

40

Крайне легкомысленный (фр.).

вернуться

41

Непредсказуемое, порой недопустимое (фр.).

вернуться

42

Недостаточно прилежания (фр.).

вернуться

43

Превосходно (фр.).

вернуться

44

Хладнокровием (фр.).

вернуться

45

Дюморье Первый… в третий раз прошу вашего внимания! (фр.)

33
{"b":"548433","o":1}