Когда, пятьдесят лет спустя, Кики писал «Питера Иббетсона», он опускал веки и грезил наяву – как грезит в книге сам Питер. На прошлое он смотрел глазами собственного детства. Он ел soupe aux choux и vinaigrette de boef bouilli[29] и пил кларет по франку за бутылку; ловил головастиков в озере Отей; толкал свою детскую тачку к садовой калитке, за которой начиналась заросшая, загадочная дорожка; он возвращался в детство, вновь обретая милую детскую непосредственность, проводя день за днем в детских забавах. Все вокруг было веселым и couleur de rose[30], как он сам себе говорил. Однако он не видел – поскольку не видел этого и в детстве, – что это его солнечное, беспечное существование было таким же неустойчивым, хрупким, беспомощным, как и он сам, когда делал свои первые шаги. Он не видел, ценой каких ухищрений и тревог мать его экономила по крупицам, чтобы Кики, Джиги и Изабелла получали свой soupe à la bonne femme и sans souci[31] перекапывали грядки в саду. Он не ведал про долги, про настойчивые послания кредиторов, которые оставались внизу дожидаться его отца, «le beau Pasquier»[32], когда тот поднимался на второй этаж, чтобы пожелать сыну спокойной ночи, и негромко напевал при этом так, будто небо над Бюссонами было безоблачным. Кики запомнил, как улыбалась мать, сидя за арфой; он ни разу не видел ее нахмуренного лба. Он слышал все мелодии тех дней, и песни, и музыку, а вот что до напряженного молчания, умоляющих писем, которые Эллен писала в Португалию Луизе, чтобы получить в ответ хоть небольшую сумму, пока Луи-Матюрен обивал со своей переносной лампой пороги равнодушных фирм и лишь чудом получал то тут, то там какой-то заказ, – от всего этого взрослые оберегали и глаза его, и уши.
Кики и Джиги гонялись за бабочками в золотистом Буа, падали, выдохшись, под деревьями и смотрели, как солнце чертит на листьях изменчивые узоры; а по вечерам Эллен сидела сгорбившись напротив мужа за круглым столом в salle à manger[33] и говорила слегка ворчливым голосом:
– Я до смерти устала смывать и соскребать с них грязь. Как только ты или я получим хоть какие-то деньги, нужно отправить их в школу. Я готова несколько месяцев прожить в трактире, одна с малышкой и без няни, в нескольких милях от Парижа. За одного постояльца с ребенком возьмут совсем немного. А мальчиков необходимо поместить в хорошую английскую школу. Нужно найти какой-то способ.
Он, конечно же, пытался ее утешить. Ни к чему так экономить. Переносная лампа обеспечит все их нужды. Да, он обещает, что деньги на школу будут. Возможно, на следующий год. Это уже скоро. Мальчики умненькие, развитые не по годам, причем оба, – и все благодаря ее воспитанию; оба умеют читать и писать, оба ценят красоту – ну, по крайней мере, Кики.
– Можно ведь договориться с твоей матерью, чтобы она выдала нам деньги вперед, – предложил он. – Те, которые тебе причитаются после ее смерти. Ты ей писала?
– Я пыталась завести об этом разговор еще до отъезда из Булони, – произнесла Эллен устало. – Она называет то, что получает, «мои деньги», – можно подумать, она вольна ими распоряжаться как хочет. Думаю, у нас ничего не получится, разве что мы наймем адвоката. И ты подумай, она говорила со мной так, будто я совсем ничего не знаю о ее делах и о том соглашении, которое она подписала в тысяча восемьсот девятом году. Иногда мне кажется, что она начинает впадать в слабоумие – или сама меня держит за дурочку. Вот если бы Джордж был дома…
– Я сегодня утром получил из Португалии письмо от Луизы, – перебил ее Луи. – Палмелла собрался в Париж; здоровье у него пошатнулось. Мне нужно добиться встречи с ним и показать ему мое изобретение. Как жаль, что день рождения Эжена еще не скоро!
– Подарок на день рождения нас не спасет, – со вздохом произнесла его жена.
– Bon gentilhomme n’a jamais honte de la misère, – бодро проговорил Луи.
Вот только слишком уж часто он повторял эту фразу, и она давно утратила убедительность; Эллен ответила лишь бледной улыбкой и покачала головой. Да, на переносную лампу порой находились покупатели, но пока, по крайней мере, переворота в мире она не произвела. Эллен оставалось только лелеять надежду, что когда-нибудь положение изменится, пока же Бюссоны продолжали множить долги и уповать на будущее.
Ее золовка Луиза лучше других понимала, в каком Эллен положении; Луизины письма служили Эллен великим утешением, пусть даже и содержали слишком много религиозных нравоучений. Кроме того, Луиза время от времени присылала им небольшие денежные подарки – Эллен было немного стыдно их принимать, но она шила на них платьица для малышки и рубашки для мальчиков. Очень это было мило со стороны Луизы – проявлять такое понимание, да и пользы куда больше, чем если бы она по-прежнему по три-четыре раза в год присылала Джиги жития святых, как делала, когда они жили в Булони. Письма свои она заканчивала словами: «Впрочем, Господь Всемогущий лучше нас ведает, что нам во благо, и все нежданные испытания должно нам принимать со смирением, а утешения искать в покорности и надежде» – и иными поучениями того же рода; Эллен их при чтении пропускала. Зато в постскриптуме Луиза часто добавляла, будто нечто малозначительное, что отдельным посланием отправляет им сто франков, а кроме того, вчера нашла случай поговорить с неким бароном Д'Алоста, который через неделю примерно должен проезжать через Париж, об изобретении Луи-Матюрена.
Барон выписал мне чек на тысячу франков, – сообщал сестре Луи-Матюрен в ответном письме, сам не свой от радости после приезда аристократа, – а помимо того, проявил в разговоре со мной чрезвычайную учтивость; я считаю его прекрасным человеком.
Любезный герцог также заглянул к нам в Пуасоньер, однако меня, как на беду, в тот момент не случилось дома. Он оставил сообщение, что на следующий день отбывает обратно в Португалию, так что я лишен был радости видеть его лично.
Не исключено, что любезный герцог специально отложил свое посещение до последнего дня. Слишком уж хорошо он знал своего изобретателя.
Мне было крайне досадно, что нам не удалось встретиться, – продолжал Луи-Матюрен с искренним сожалением, – поскольку я хотел поговорить с ним об одном моем знакомом враче, на счету у которого несколько воистину чудесных излечений от эпилепсии, – насколько мне известно, герцог страдает этим недугом. Увы, встреча не состоялась, так что нечего больше об этом говорить. Думаю, излишне упоминать, как мне было бы приятно способствовать его исцелению. Он, со свойственной ему добротой, оставил своему крестнику несколько книг – тот страшно обрадовался и очень сожалел, что не повидался с крестным.
Малышка пришла в восторг от подаренной ей цепочки, а мастер Кики в восхищении от альбома. Нам с Эллен обоим очень понравился твой ридикюль в новом стиле и т. д. и т. д.
Должен сказать еще одну вещь о подарке герцога, а именно – как он прекрасно подходит мальчику в возрасте Эжена: учтено даже то, что он сильно опережает сверстников в развитии. Книги очень занимательны, поучительны и снабжены многочисленными иллюстрациями, которые так любят все дети, а наши в особенности; в то же время стиль их таков, что они сделают честь библиотеке юной барышни.
Все мы пребываем в добром здравии, включая и семейство Жака, от которого я недавно получил весточку. Я попрошу тебя незамедлительно выполнить одно мое поручение – суть его на отдельном листе, тебе требуется всего лишь передать его в нужные руки. Мне крайне прискорбно, что я не смог показать свое изобретение герцогу, – я убежден, что он бы оценил, какие трудности мне удалось преодолеть и сколь важно мое достижение с любой мыслимой точки зрения.
Искренне любящий тебя
Луи