Я был удивлен и несколько польщен, сочтя это за некий знак признания, комплимент. Если бы так. На полпути к Пейсли, когда мы неслись по грунтовке со скоростью пятьдесят, а то и все шестьдесят миль в час, Балфур тронул меня за локоть, сказал: «Подержи, пожалуйста, я сейчас», а затем отпустил руль и начал снимать куртку.

Я уставился на него, а затем на освещенную фарами дорогу, на мелькающие мимо кусты и каменные заборы; нас медленно, неотвратимо сносило к обочине. Чувствуя противную сухость во рту, я схватился за руль, попробовал вернуть машину на середину дороги, но перестарался и швырнул ее к другой обочине. Балфур со смехом стягивал с себя куртку.

– Дейв, – устало вздохнула Кристина; кто-то из сидевших сзади парней неодобрительно пощелкал языком.

– Ну мать, мать, мать… – пробормотал Уэс.

Я снова крутнул баранку и снова перестарался, машина явно настроилась пробить каменный забор, ее покрышки пронзительно визжали по гравию.

– Я не умею водить, – проблеял я, мужественно борясь с искушением закрыть от ужаса глаза.

– Да? – Балфур перекинул куртку назад, Кристине, и небрежно перехватил у меня руль; помедли он хоть мгновение, машина нарисовала бы на заборе картинку всем хулиганам на зависть. – А и не подумаешь.

Повинуясь легкому движению его руки, машина сошла с опасного курса и снова помчалась прямо вперед, никуда не виляя. Меня била крупная дрожь, ладони покрылись липким, холодным потом.

– Ты умрешь молодым, – сказала Кристина.

– И хорошо бы, если в одиночку, – добавил Микки.

Дейв встряхнул головой, широко ухмыльнулся и прибавил газа.

Мы вернулись, метафорически говоря, на базу без дальнейших происшествий, поставили «универсал» на прежнее место и толпой ввалились в гараж. Пока мы пускали по кругу косяк (убедившись предварительно, что дверь, ведущая в дом, закрыта), Кристина еще раз просмотрела песни, а затем взяла полуакустику, поставила ноты на стул и спела «Еще один дождливый день».

Что сразу изменило мою жизнь.

Она пару раз лажанула на смене аккордов, малость обкорнала припев, потому что не вытягивала нижнюю ноту, и, дабы привести песню к стандартной сингловой длительности, выкинула не те куплеты, какие можно, – но в общем это был полный улет.

Я и не подозревал, что моя песня может звучать так.

Кристина рванула, как в штыковую. Она лупила по гитаре, притопывала ногой и вбивала слова между аккордами, как… мне представился пулемет, стреляющий сквозь призрачный круг пропеллера, американские морпехи на Эдинбургском плацу, марширующие на встречных курсах, почти – но все же не – цепляя друг друга за нос сверкающими штыками, идеальная теннисная серия, Джимми Джонстон, обводящий четырех защитников и гвоздем забивающий гол… даже фразировка стала для меня откровением. Я писал:

Взгляни на эти тучи, дождь идет весь день,

Но и он не смоет мою печаль.

Боюсь, она вселилась в меня навсегда,

Любимая.

А она пела:

Взгляни на эти тучи… ДОЖДЬ весь день,

Но он НЕ СМОЕТ мою пе-чаль.

Боюсь, она всеЛИлась в меня навек,

Лю-ю-юби-имая.

И ведь точно в жилу! Мне хотелось скакать по гаражу на манер Рекса Харрисона[16] и орать: «Она просекла, ну чтоб мне сдохнуть, насквозь просекла!» Все сегодняшние обломы, все мое недавнее уныние исчезли, словно и не было. В масть, мои песни в масть, и никаких там самообманов! К тому времени, как она кончила, я весь дрожал от с трудом сдерживаемого торжества, был в почти невменяемом состоянии. Я почти не слышал, как они там экали и мекали, как Дейв Балфур не очень охотно выдавил: «Да, пожалуй, недурно…» Кристина вскинула ладонь и засадила «Я снова ослеп». Она спела ее целиком, и в конце я чуть не сронил слезу, не из-за душещипательного текста, а потому что песня была тут, здесь, обрела реальность, прежде она была внутри меня, а теперь родилась на свет. Я видел в ней огрехи, знал, что многое нужно менять, но все равно я на ней заторчал. И не только я, а по крайней мере еще один человек, она, иначе она не смогла бы так ее спеть…

Последний аккорд – и тишина. Я откашлялся, но ничего не сказал, а только смотрел на Кристину с широкой идиотской ухмылкой и совсем уже по-идиотски показал ей два больших пальца. И посмотрел на остальных.

– Да… вполне, – сказал басист Стив, глядя на меня со вдруг пробудившимся интересом. – Ну вот точно что-то это мне напоминает, но с другой стороны…

Микки покачал головой, не знаю уж на какую тему. Уэс смотрел на Кристину и задумчиво жевал нижнюю губу.

– Да, недурственно, – кивнул мне Дейв Балфур и повернулся к Кристине: – Классно отбомбилась, старуха.

– Не надо называть меня старухой, – сказала она, укладывая гитару в футляр. Мне припомнилась старая пословица: кобыла вспотела, джентльмен покрылся испариной, леди слегка раскраснелась. По этому счету Кристина слегка раскалилась докрасна.

– И так что же ты планируешь делать, мощный парень? – Балфур скрестил руки на груди и смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

– Что? – удивился я. – Сочинять песни.

– А как же гитара? – Он кивнул на так и не распакованную басуху, сиротливо стоявшую у стенки.

– Это в к-к-каком смысле?

– Ты хочешь играть с нашей командой или как?

– Нет. Д-да эт-то п-просто бас… – (Специально для удовольствия Стива.) – Я просто хочу сочинять. Д-да я и не т-т-так уж хорошо играю, если п-п-по п-правде. – (Я изо всех сил старался успокоить басиста.) – Я просто хотел найти для своих песен хорошую группу. – (Дипломатия.)

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Дейв. – О’кей. – (Полный успех!)

Они взяли на разучивание полдюжины песен и через три недели были уже готовы обрушить их на ничего не подозревающую публику, а тут как раз поступило предложение выступить на рождественском концерте в клубе Стратклайдского университета, на разогреве перед ярко вспыхнувшей и скоро сгинувшей командой из Глазго под названием «Мастер Сэмиус». Эти «мастера» привлекали тогда внимание пары записывающих компаний, что тоже было немаловажным моментом.

Как я уже сказал, «Застывшее золото» стояло – в полном противоречии со своим названием – всего лишь на разогреве, однако аудитория сразу приняла ее с энтузиазмом куда большим, чем бывает в таких случаях, – по той единственной причине, что прекрасная Кристина сама здесь училась и даже успела обзавестись небольшим и не то чтобы очень серьезным фэн-клубом. Клуб этот состоял по большей части из клеклых очкариков и распатланных малайзийских студентов, оравших ей: «Стрип! Стрип!», но кой черт, было бы хорошее отношение, а там уж кто как умеет его выражать.

FrozenGold… Я ли не уговаривал их изменить это название.

Я предоставил им список на выбор:

French Kiss

Lip Service

Rocks

MIRV

Gauche

Boulder

Sine

Spring

Espada

Z

Revs

Synch

Rolls

Trans

Escadrille

Torch

XL

Sky

Linx/Lynx/Links/Lyncks

Flux

Braid

North

Berlin… – прекрасные же названия (кой хрен, с того времени по крайней мере три из них были использованы другими командами), но они и слушать ничего не хотели. Точнее сказать, Дейв Балфур и слушать не хотел. Это ведь он придумал. А может, уж тогда PercyWinterbottomandSnowballs,[17] предложил я в полемическом задоре, но он, похоже, не врубился в шутку. Тогда я пошел со своего главного козыря, сказал Балфуру, что получается слишком уж похоже на FrigidPink, это была такая американская группа, сделавшая один хит где-то в шестьдесят девятом или семидесятом, и что он, наверное, бессознательно ориентировался на это название.

Дохлый номер. FrozenGold, и все тут.

Тогда я начал думать, как бы повернуть идиотское название нам на пользу. Стратегическое мышление: находясь в неблагоприятной ситуации, старайся убрать это «не».

Стратклайдский концерт прошел на ура.

Мои песни («кое-что из наших собственных песен», меня великодушно произвели в почетные члены группы) все еще изобиловали шероховатостями, но публика тащилась как не знаю что. FrozenGold могли бы играть хоть до посинения и ушли со сцены, только когда менеджер «Мастера» начал грозить из-за кулис кулаком. Я воссоединился с группой в коридоре, игравшем роль раздевалки, а ровно через мгновение туда влетел молодой, кипящий энтузиазмом агент репертуарного отдела «Эй-ар-си рекордз» по имени Рик Тамбер.