Ещё один мучительный удар, который она не могла вынести. Падме просто села и заревела. Она ничего не могла на это ответить, она не знала, что ей делать. Хотелось раствориться, исчезнуть, расщепиться в пыль, и ничего не чувствовать. Боль разрывала её изнутри, истерика затопляла разум. Она не могла контролировать себя рядом с ним, не могла собраться, и быть просто политиком, она не могла заставить себя быть даже женщиной-политиком. Его присутствие подавляло всё: темперамент, упрямство, силу воли. Ещё днём она выступала перед сотнями мужчин, доказывая свою точку зрения, убеждала их и парировала в очень сложных дебатах. Но сейчас она просто ревёт на стуле, не в силах подобрать даже правильных слов… Почему с ним так сложно?
— Республика, Органа. Развод… это конечно хорошо, — пробормотал он себе под нос. — Но ты моя и я тебя никуда не отпущу, — он обнял её, и постарался поцеловать заплаканное лицо.
Падме отвернулась, она уже приняла пускай мучительное, но правильное решение:
— Энакин, не надо. Я не хочу быть с тобой. Я хочу развода.
Он опустился на колено, снова завладев её руками и взглядом:
— Я молю тебя, Ангел… ты самое дорогое, что осталось у меня. Риазиль и Белый флот – это всё для тебя. Мы же так мечтали улететь от всего этого: от Сената, Ордена, от войны и политики. Мы создадим наше государство, наш мир. Мы сможем всё начать заново. Я уничтожу Палпатина с его Империей, и мы сможем спокойно жить. У нас будет малыш. Ангел, не надо развода.
Слёзы стали высыхать, она смотрела на него, и уже не верила.
«Ты самое дорогое, что осталось у меня» – при этом полгода войны и ни одной весточки или попытки связаться.
«Мы создадим наше государство, наш мир» с такой же политикой и войной.
«Я уничтожу Палпатина с его Империей» звучало как – «Я снова улечу на войну с ситхом, а ты останешься молиться, чтобы я вернулся».
«У нас будет малыш» – ему, наверное, надо было рассказать, что случилось с её репродуктивной системой после удара молниями Силы и доставанием из неё мёртвого младенца, и чего ей стоила попытка догнать его, и нервный срыв после. Но его это уже не касается. Теперь она проходит длительный курс лечения, результаты которого будут видны нескоро. А если результатов не будет, то вероятнее всего ей нужно будет сделать частичный клон некоторых репродуктивных органов, и после ряда операций, если всё как надо приживётся, она сможет задуматься о ребёнке. Есть ещё варианты, и её ресурсы позволяют не остаться бесплодной, но о малыше следующие пару лет думать не стоит. Эту болезненную тему она временно закрыла для себя, продолжая курс лечения. Ей и так постоянно было больно. Амидала врала, что больше не хочет быть с ним, врала ему, себе, но они больше не могут быть вместе. Ей надо выстоять ещё чуть-чуть, добиться развода, и она сможет свернуться калачиком в постели, выплакаться до рассвета, чтобы завтра встать и подумать, что делать теперь.
— Энакин, я не хочу, чтобы мы так расставались, но я больше не желаю такой жизни. Дай мне развод.
Он проигнорировал её, пытаясь поцеловать в губы, считая, что это может всё исправить. Глупо. Она отвернулась, выстраивая перед собой непробиваемую стену. Их физическое влечение уже не поможет в их идеологических разногласиях. Поцелуи стали настойчивее, Падме стало сложнее держать оборону, она попыталась встать. Но он не позволил ей.
— Энакин, пусти, — она упёрлась руками в его плечи, желая оттолкнуть.
Он приподнялся, перехватив её за руки. Падме вскрикнула от боли:
— Что ты делаешь? Мне больно!
Он ослабил хватку:
— Прости, — и снова притянул к себе. — Я очень скучал.
Его близость и голос завораживали, но она не могла себе больше этого позволить.
— Отпусти меня, — его напор стал сильнее, она попыталась вырвать из хватки, дёргаясь больше в неудовольствии, чем в реальных попытках. Пару приёмов, которые уже выручали её не раз, могли бы помочь, но драться с ним было глупо. Да и зачем? Она понимала, что ему больно принимая её решение, что ему нужно время для смирения, сейчас он придёт в себя и отпустит её. Но мужчина сильнее сжал запястья, он перехватил её руки в одну ладонь, и нежно провёл своей рукой по щеке, запуская пальцы в волосы, распуская причёску, которую она так тщательно собирала. Прикосновение вышло очень нежным, заставляя её ещё сильнее напрячься.
— Отпусти, — предательский голос выдал её настоящие желания.
— Не могу.
— Не заставляй меня это делать.
— Не заставляй меня это делать, — в его взгляде читалось то, во что она отказывалась верить. Он не сделает этого. Он не… — Ты моя жена.
— Наш брак не имеет силы. Он держался на нашем обоюдном согласии, — слова давались ей тяжело, на глазах наворачивались слёзы, но разум ещё крепко держал оборону.
— И значит, клятвы для тебя тоже не имеют силы? — запястья жёстко сдавили, а в голосе просыпалась злость.
— Имеют! — так же жёстко ответила она, выпуская принципы в авангард. — Я не изменяла тебе, и во всём была честна. Я дождалась тебя и попросила развод. Всё кончено, Энакин. Отпусти меня.
— И ты тут же прыгнешь в постель к этому корольку? — сквозь зубы прошипел он от ярости.
— Да как ты смеешь! — вышла из себя Падме, резко дёргая плечами по очереди, уходя из захвата. Скайуокер развернул её, перехватывая руки, в ещё более болезненную хватку и прижал к стене.
— Мне больно! — вскрикнула она, не веря, что всё происходит наяву. Хватка не сильно ослабла, он жадно поцеловал её в губы. Обида пришла вместе со слезами, и она выпустила зубы, со всей злости вцепляясь ему в губы, выражая крайнее неудовольствие таким обращением. Он болезненно простонал, сильнее прижимая её к стене. На ещё один страстный, но не желанный поцелуй, она ответила очередным укусом. Ощущения были в новинку, но они понравились ей, в этот момент состояние внутри переломилось, стало легче. Она расслабилась, позволяя внутреннему огню постепенно разгореться. Ощущения возвращались в безвольное тело, наполняя её эмоциями, лишая рассудок право слова. Она повторила укус в шею и тут же поцеловала. Принципы и убеждения, а также её упрямство тоже отступили, позволяя снова почувствовать нежность его прикосновений, распознать любовь в поцелуях. Это было легко, расслабиться в его руках, вспомнить всю прелесть их семейной жизни. Разум молчал, давая волю желанию, которое столько времени хранилось внутри неё. Энакин ослабил хватку, проверяя, можно ли отпустить, она тут же обхватила его за плечи. Они оказались на полу, звук рвущейся ткани, вызвал у неё улыбку, не оставшись в долгу, она бесцеремонно сдёргивала с него нательную рубаху. Из поцелуев пропали укусы, ласки стали мягче, нежнее; крики протеста переросли в крики удовольствия. Она прижалась к нему, желая слиться в единое целое. Погрузиться в их любовь, которая всё ещё существовала между ними. Она вновь тонула и упивалась этим чувством, сознательно полностью отдавая себя в руки этому мужчине. На краю сознания миражом ещё мелькал разум и тусклое воспоминание, что утром он уйдёт навсегда. Несмотря на его настойчивость, страсть, нежность и любовь, он уйдёт, она чувствовала прощание в его ласках, в его руках. Она не хотела об этом думать, разум, гордость, принципы вернутся позже, и она снова выпьет бокал горя до дна. А сейчас она упивалась лаской и нежностью любимого, забывая обо всём на свете. Эйфория заполнила её покалеченную душу, щедро балуя собой. Жаль, что только на такое короткое время. Она не знала, сколько пролежала на полу, глядя в потолок, но стала замерзать. И после ухода эйфории стали возвращаться боль в ногах и запястьях, яростный разум, избитая гордость, а раны в душе открылись заново, затопив тягучей болью. Свернувшись калачиком, у неё снова потекли слёзы. Он был рядом, она слышала его ровное дыхание, как он одевался. Энакин встал, аккуратно поднял её на руки, неся в комнату.
— Зачем ты это сделал? — помимо хрипоты в голосе была дрожь.
Он промолчал, положив её на кровать, и укрыв другой стороной одеяла. Падме сразу завернулась в мягкую ткань, желая скрыться не только от прохлады, но и от него.