Much that I encountered on the way contributed, I know not how, to heighten the vague sentiments of which I have already spoken. While the objects around me – while the carvings of the ceilings, the sombre tapestries of the walls, the ebon blackness of the floors, and the phantasmagoric armorial trophies which rattled as I strode, were but matters to which, or to such as which, I had been accustomed from my infancy – while I hesitated not to acknowledge how familiar was all this – I still wondered to find how unfamiliar were the fancies which ordinary images were stirring up.

On one of the staircases, I met the physician of the family (на одной из лестниц я встретил семейного врача; to meet). His countenance, I thought, wore a mingled expression of low cunning and perplexity (его лицо, подумал я, носило = имело смешанное выражение изворотливости: «низкой хитрости» и замешательства; to think – думать; to wear – носить /например, об одежде/). He accosted me with trepidation and passed on (он приветствовал меня с беспокойством и прошел дальше; to accost smb. – подходить и обращаться к кому-либо). The valet now threw open a door (вот лакей распахнул дверь; now – теперь; to throw open – распахнуть: «кинуть открытым») and ushered me into the presence of his master (и проводил меня к своему хозяину; presence – присутствие, чье-либо общество; to usher – провожать, сопровождать; вводить).

On one of the staircases, I met the physician of the family. His countenance, I thought, wore a mingled expression of low cunning and perplexity. He accosted me with trepidation and passed on. The valet now threw open a door and ushered me into the presence of his master.

The room in which I found myself was very large and lofty (комната, в которой я оказался: «нашел себя», была очень большой и высокой; to find – найти). The windows were long, narrow, and pointed (окна были длинными, узкими и заостренными = стрельчатыми), and at so vast a distance from the black oaken floor (и на таком большом расстоянии от черного дубового пола; vast – обширный) as to be altogether inaccessible from within (чтобы быть совершенно недосягаемыми изнутри). Feeble gleams of encrimsoned light made their way through the trellised panes (слабые отблески окрашенного в малиновый света пробивались: «делали свой путь» сквозь зарешеченные стекла; crimson – малиновый, пурпурный; to encrimson – делать малиновым, окрашивать в малиновый), and served to render sufficiently distinct the more prominent objects around (и служили тому, чтобы сделать достаточно различимыми более заметные предметы вокруг); the eye, however, struggled in vain to reach the remoter angles of the chamber (глаз, однако, напрасно силился достичь более отдаленные углы комнаты; to struggle – бороться; in vain – напрасно, тщетно; remote – отдаленный), or the recesses of the vaulted and fretted ceiling (или укромные уголки сводчатого и украшенного резьбой потолка; to fret – украшать резьбой или лепкой).

The room in which I found myself was very large and lofty. The windows were long, narrow, and pointed, and at so vast a distance from the black oaken floor as to be altogether inaccessible from within. Feeble gleams of encrimsoned light made their way through the trellised panes, and served to render sufficiently distinct the more prominent objects around; the eye, however, struggled in vain to reach the remoter angles of the chamber, or the recesses of the vaulted and fretted ceiling.

Dark draperies hung upon the walls (темные ткани висели на стенах; to hang). The general furniture was profuse, comfortless, antique, and tattered (общая = основная мебель была массивной, неудобной, древней и обшарпанной). Many books and musical instruments lay scattered about (многочисленные книги и музыкальные инструменты лежали разбросанные вокруг; to lie – лежать), but failed to give any vitality to the scene (но не могли придать какой бы то ни было живости этой сцене; to fail – не смочь, не суметь, потерпеть поражение). I felt that I breathed an atmosphere of sorrow (я чувствовал, что дышу: «дышал» атмосферой печали; to feel – чувствовать). An air of stern, deep, and irredeemable gloom hung over and pervaded all (атмосфера суровой, глубокой и неодолимой мрачности нависала надо /всем/ и пронизывала все; to redeem – выкупать /заложенные вещи и т. п./; выплачивать /долг по закладной/; возвращать, восстанавливать; обретать вновь, получать обратно; искупать /вину, грехи).

Dark draperies hung upon the walls. The general furniture was profuse, comfortless, antique, and tattered. Many books and musical instruments lay scattered about, but failed to give any vitality to the scene. I felt that I breathed an atmosphere of sorrow. An air of stern, deep, and irredeemable gloom hung over and pervaded all.

Upon my entrance, Usher arose from a sofa on which he had been lying at full length (при моем появлении Ашер встал с дивана, на котором он лежал в полный рост: «длину»; entrance – вход; to arise – вставать), and greeted me with a vivacious warmth which had much in it, I at first thought, of an overdone cordiality (и приветствовал меня с живой теплотой, в которой было много, как я сперва подумал, преувеличенной сердечности) – of the constrained effort of the ennuyé man of the world (принужденного усилия скучающего светского человека: «человека мира»). A glance, however, at his countenance, convinced me of his perfect sincerity (впрочем, один взгляд на его лицо убедил меня в его совершенной искренности; however – однако, впрочем).

Upon my entrance, Usher arose from a sofa on which he had been lying at full length, and greeted me with a vivacious warmth which had much in it, I at first thought, of an overdone cordiality – of the constrained effort of the ennuyé man of the world. A glance, however, at his countenance, convinced me of his perfect sincerity.

We sat down (мы сели; to sit down – садиться: «сесть вниз»); and for some moments, while he spoke not (и несколько секунд, пока он не говорил), I gazed upon him with a feeling half of pity, half of awe (я пристально глядел на него с чувством наполовину жалости, наполовину ужаса). Surely, man had never before so terribly altered, in so brief a period, as had Roderick Usher (точно, человек никогда прежде не менялся так ужасно за такое короткое время, как /изменился/ Родерик Ашер)! It was with difficulty that I could bring myself to admit the identity of the wan being before me (лишь с трудом я смог заставить себя признать идентичность истощенного существа передо мной; to bring – привести) with the companion of my early boyhood (с товарищем моего раннего детства). Yet the character of his face had been at all times remarkable (но характер его лица был во все времена примечательным).