There was an iciness, a sinking, a sickening of the heart – an unredeemed dreariness of thought which no goading of the imagination could torture into aught of the sublime. What was it – I paused to think – what was it that so unnerved me in the contemplation of the House of Usher? It was a mystery all insoluble; nor could I grapple with the shadowy fancies that crowded upon me as I pondered.

I was forced to fall back upon the unsatisfactory conclusion (я был вынужден вернуться к неудовлетворительному заключению), that while, beyond doubt, there are combinations of very simple natural objects which have the power of thus affecting us (что хотя, вне /всякого/ сомнения, имеются комбинации очень простых естественных объектов, которые имеют власть таким образом действовать на нас; while – в то время как; пока; хотя), still the analysis of this power lies among considerations beyond our depth (все же анализ этой власти находится вне нашего понимания: «лежит среди соображений за пределами нашей глубины»).

I was forced to fall back upon the unsatisfactory conclusion, that while, beyond doubt, there are combinations of very simple natural objects which have the power of thus affecting us, still the analysis of this power lies among considerations beyond our depth.

It was possible, I reflected (было возможно, размышлял я), that a mere different arrangement of the particulars of the scene, of the details of the picture (что всего лишь иное расположение элементов пейзажа, деталей картины; mere – простой; всего лишь), would be sufficient to modify, or perhaps to annihilate its capacity for sorrowful impression (было бы достаточным, чтобы изменить или, возможно, уничтожить ее способность /к тому, чтобы производить/ печальное впечатление); and, acting upon this idea, I reined my horse to the precipitous brink of a black and lurid tarn (и, действуя согласно этой идее, я натянул поводья /и направил/ свою лошадь к крутому краю = берегу черного и зловещего пруда) that lay in unruffled lustre by the dwelling (который лежал в непотревоженном блеске у жилища), and gazed down – but with a shudder even more thrilling than before (и поглядел вниз – но с содроганием даже более будоражащим, чем прежде) – upon the remodelled and inverted images of the gray sedge, and the ghastly tree-stems, and the vacant and eye-like windows (на переделанные и перевернутые образы серой осоки, призрачных древесных стволов и пустых и похожих на глаза окон).

It was possible, I reflected, that a mere different arrangement of the particulars of the scene, of the details of the picture, would be sufficient to modify, or perhaps to annihilate its capacity for sorrowful impression; and, acting upon this idea, I reined my horse to the precipitous brink of a black and lurid tarn that lay in unruffled lustre by the dwelling, and gazed down – but with a shudder even more thrilling than before – upon the remodelled and inverted images of the gray sedge, and the ghastly tree-stems, and the vacant and eye-like windows.

Nevertheless, in this mansion of gloom I now proposed to myself a sojourn of some weeks (тем не менее в этом доме уныния я теперь предложил = устроил себе пребывание на несколько недель; to propose – предлагать; намереваться, собираться, предполагать). Its proprietor, Roderick Usher, had been one of my boon companions in boyhood (его владелец, Родерик Ашер, был одним из моих закадычных товарищей в детстве: «мальчишестве»); but many years had elapsed since our last meeting (но многие годы прошли с нашей последней встречи). A letter, however, had lately reached me in a distant part of the country (одно письмо, однако, недавно достигло меня в отдаленной части страны) – a letter from him (письмо от него) – which, in its wildly importunate nature, had admitted of no other than a personal reply (которое, по своей чрезвычайно настоятельной природе, не допускало никакого, кроме личного, ответа = требовало моего личного присутствия; wildly – дико; неконтролируемо; чрезвычайно).

Nevertheless, in this mansion of gloom I now proposed to myself a sojourn of some weeks. Its proprietor, Roderick Usher, had been one of my boon companions in boyhood; but many years had elapsed since our last meeting. A letter, however, had lately reached me in a distant part of the country – a letter from him – which, in its wildly importunate nature, had admitted of no other than a personal reply.

The MS. gave evidence of nervous agitation (эта рукопись = письмо свидетельствовало о нервном возбуждении: «давало свидетельство»; MS. = manuscript – рукопись). The writer spoke of acute bodily illness (писатель = автор /письма/ говорил об остром телесном недуге) – of a mental disorder which oppressed him (об умственном помрачении: «беспорядке», которое подавляло его) – and of an earnest desire to see me, as his best, and indeed his only personal friend (и о серьезном желании видеть меня как своего лучшего и, по правде говоря, единственного личного друга; indeed – действительно), with a view of attempting, by the cheerfulness of my society, some alleviation of his malady (с видом = намерением попробовать, посредством радости от моего общества, некоторое облегчение его болезни).

The MS. gave evidence of nervous agitation. The writer spoke of acute bodily illness – of a mental disorder which oppressed him – and of an earnest desire to see me, as his best, and indeed his only personal friend, with a view of attempting, by the cheerfulness of my society, some alleviation of his malady.

It was the manner in which all this, and much more, was said (это была манера = именно манера, в которой все это, и много более, было сказано) – it was the apparent heart that went with his request (это было очевидное сердце = именно очевидная страстность, которая сопровождала его просьбу: «шла с») – which allowed me no room for hesitation (не оставила мне места = возможности для колебаний; to allow – позволять, оставлять, давать); and I accordingly obeyed forthwith (и я, соответственно, подчинился тотчас) what I still considered a very singular summons (тому, что я все еще считал очень необычным призывом; to consider – рассматривать; взвешивать, обдумывать; думать, полагать, считать).

It was the manner in which all this, and much more, was said – it was the apparent heart that went with his request – which allowed me no room for hesitation; and I accordingly obeyed forthwith what I still considered a very singular summons.