- Молодец моя мама! - похвалила уставлявшая на стол чайный прибор Ида. - Да, вот подите, право, какие нахалы! Старухам, нам, уж и тем прохода нет, как вечер. Вы знаете ведь, что с Иденькой в прошлом году случилось?

- Нет, мы не знаем.

- Как же! поцеловал ее какой-то негодяй у самого нашего дома.

- Вот как, Ида Ивановна! - отозвался, закручивая ус, Истомин.

- Да-с, это так, - довольно небрежно ответила ему, обваривая чай, Ида.

- Ты расскажи, Идоша, как это было-то.

- Ну что, мама, им-то рассказывать; это еще и их, пожалуй, выучишь этому секрету.

- Ну, полно-ка тебе врать, Ида.

- Мне даже кажется, что Роман Прокофьич в этом чуть ли не участвовал.

- В чем это? Бог с вами, Ида Ивановна, что это вы говорите?

- А что ж, ведь вы тогда не были с нами еще знакомы?

- Ну да, как же! станет Роман Прокофьич… Перестань, пожалуйста.

- Перестану, мама, извольте, - отвечала Ида с несколько комической покорностью и стала наливать нам стаканы.

Во все это время она не садилась и стояла перед самоваром на ногах.

- Видите, - начала Софья Ивановна, - вот так-то часто говорят ничего, ничего; можно, говорят, и одной женщине идти, если, дескать, сама не подает повода, так никто ее не тронет; а выходит, что совсем не ничего. Идет, представьте себе, Иденька от сестры, и еще сумерками только; а за нею два господина; один говорит: “Я ее поцелую”, а другой говорит: “Не поцелуешь”; Идочка бежать, а они за нею; догнали у самого крыльца и поцеловали.

- Так и поцеловали?

- Так и поцеловали.

- Ида Ивановна! да как же вы это оплошали? Как же вас поцеловали, а? расспрашивал с удивлением Истомин.

- Очень просто, - отвечала Ида, - взяли за плечи, да и поцеловали…

- И вы ему не плюнули в лицо?

- Ну, так! чтоб он еще меня приколотил?

- Эк куда хватили - так уж и приколотит?

- А что ж? от вас всего дождешься, - добавила, улыбаясь, Ида.

- Мнения, стало быть, вы о мужчинах невысокого, Ида Ивановна? - пошутил художник.

- Извольте, мама, вам чаю, - проговорила Ида матери, а Истомину не ответила ни слова, будто и не расслышала его вопроса.

- Благодарю, Идочка.

Софья Карловна хлебнула чаю и вдруг затуманилась.

- Ужасно, ей-богу! - начала она, мешая ложкой. - Береги, корми, лелей дитя, ветра к нему не допускай, а первый негодяй хвать ее и обидит. Шперлинги говорят: устроим уроки, чтоб музыке детей учить. Конечно, оно очень дешево, но ведь вот как подумаешь, что надо вечером с одной девкой посылать, так и бог с ними, кажется, и уроки.

- Ничего, - сказала, подумав, Ида.

- Как, мой дружок, ничего-то? Ты девушка взрослая, а она дитя.

- Это еще ведь не скоро, мама; тогда успеем еще подумать.

- Успеть-то, конечно… А я это… Да ну, видела я, Идочка, жениха. Не нравится он мне, мой дружочек: во-первых, стар он для нее, а во-вторых, так что-то… не нравится: а она, говорят, будто его любит, да я этому не верю.

- Не знаю, мамочка.

- Говорят, что любит; да только вздор это, я думаю. Уж кто кого любит, так это видно.

Ида промолчала и, взяв в руки одну из принесенных сюда сестрою гравюр, посмотрела ее и тотчас же равнодушно положила снова на место.

- У вас, Ида Ивановна, есть идеал женщины? - спросил Истомин.

- Есть-с, - отвечала, улыбнувшись, Ида.

- Покажите нам ее здесь.

- Здесь нет ее.

- Кто же это такая? Антигона, верно?

- Нет, не Антигона. - Нет, без шуток, скажите, пожалуйста, какой из всех известных вам женщин вы больше всех сочувствуете?

- Моей маме, - ответила спокойно Ида и отправилась к бабушке с кружкою шалфейного питья, приготовленного на ночь старушке.

- Роман Прокофьич! - тихо позвала Софья Карловна художника. Истомин нагнулся.

- Какая, я говорю, у меня дочь-то!

- Это вы об Иде Ивановне?

- Да, Идочка-то; я о ней вам говорю. Ведь это, истинно надо сказать правду, счастливая и пресчастливая я мать. Вы знаете, как это странно, вот я нынче часто слышу, многие говорят, - и Фриц тоже любит спорить, что снам не должно верить, что будто сны ничего не значат; а я, как хотите, ни за что с этим не могу согласиться. Мы все с Авдотьюшкой друг другу сны рассказываем. - Старуха подвинулась к Истомину и заговорила: - Представьте вы себе, Роман Прокофьич, что когда я была Иденькой беременна… Маничка, выйди, моя крошечка; поди там себе пелериночку поправь.

Маня, слегка покраснев, встала и вышла за сестрою.

- Да; так вы представьте себе, Роман Прокофьич, девять месяцев кряду, каждую ночь, каждую ночь мне все снилось, что меня какой-то маленький ребенок грудью кормит. И что же бы вы думали? родила я Идочку, как раз вот, решительно как две капли воды то самое дитя, что меня кормило… Боже мой! Боже мой! вы не знаете, как я сокрушаюсь о моем счастье! Я такая счастливая, такая счастливая мать, такие у меня добрые дети, что я боюсь, боюсь… не могу я быть спокойна. Ах, не могу быть спокойна!

Истомин, мне показалось, смутился при выражении этой внезапной и неудержимой грусти Софьи Карловны. Он хотел ее уговаривать, но это ему не удавалось.

- Представьте себе, если посудить здраво, - продолжала старуха, - ведь сколько есть на свете несчастных родителей - ведь это ужас! Ведь это, Роман Прокофьич, самое большое несчастие. У кого нет детей, говорят, горе, а у кого дурные дети - вдвое. Ну, а я - чем я этого достойна… - старуха пригнулась к полу и, как будто поднимая что-то, с страхом и благоговением шептала: - Чем я достойна, что у меня дети… ангелы?.. Мои ангелы! мои ангелы! - заговорила она громко при появлении в эту минуту в дверях обеих дочерей своих.

- Иденька! Иденька! дитя мое! друг мой! - звала она и, раскрыв дрожащие руки, без всякой причины истерически заплакала. - Идочка! ангел, министр мой, что мне все что-то кажется страшное; что мне все кажется, что у меня берут вас, что мы расстаемся!

Она обхватила руками шею дочери и, не переставая дрожать и плакать, жарко целовала ее в глаза, в лоб и в голову.

- Успокойтесь, мама, я всегда буду с вами.

- Со мною, да, со мною! - лепетала Софья Карловна. - Да, да, ты со мною. А где же это моя немушка, - искала она глазами по комнате и, отпустив Иду, взяла младшую дочь к себе на колени. - Немуша моя! рыбка немая! что ты все молчишь, а? Когда ж ты у нас заговоришь-то? Роман Прокофьич! Когда она у нас заговорит? - обратилась опять старуха к Истомину, заправляя за уши выбежавшую косичку волос Мани. - Иденька, вели, мой друг, убирать чай!

Ида кликнула кухарку и стала сама помогать ей, а Софья Карловна еще раз поцеловала Маню и, сказав ей: “Поди гуляй, моя крошка”, сама поплелась за свои ширмы.

- Идочка! бабушка давно легла? - спрашивала она оттуда.

- Давно, мамаша, - ответила Ида, уставляя в шкафы перемытую посуду, и, положив на карниз шкафа ключ, сказала мне: - Пойдемте, пожалуйста, немножко пройдемтесь, голова страшно болит.

Когда мы проходили залу, Истомин стоял по-прежнему с Маней у гравюр.

- Куда ты? - спросила Маня сестру.

- Хочу пройтись немножко; у меня страшно голова болит.

- Это вам честь делает, - вмешался Истомин.

- Да, значит голова есть; я это знаю, - отвечала Ида и стала завязывать перед зеркалом ленты своей шляпы. Ей, кажется, хотелось, чтобы и Маня пошла с нею, но Маня не трогалась. Истомин вертелся: ему не хотелось уходить и неловко было оставаться.

- Ида Ивановна, - спросил он, переворачивая свои гравюры, - да покажите же, пожалуйста, какая из этих женщин вам больше всех нравится! Которая ближе к вашему идеалу?

- Ни одна, - довольно сухо на этот раз ответила Ида.

- Без шуток? У вас нет и идеала?

- Я вам этого не сказала, а я сказала только, что здесь нет ее, произнесла девушка, спокойно вздергивая на пажи свою верхнюю юбку.

- А кто же, однако, ваш идеал?

- Мать Самуила.

- Вон кто!.. Родители мои, что за елейность! за что бы это она в такой фавор попала?

- За то, что она воспитала такого сына, который был и людям мил и богу любезен. Истомин промолчал.