- То-то, расскажи им, расскажи, как он допился? Меркул И-ванов повернул голову исключительно ко мне и заговорил:

- Уговорились мы, Роман Прокофьич, идти…

- Ты им рассказывай, - перебил его Истомин, показывая на меня.

- Я и то, Роман Прокофьич, им это, - отвечал натурщик. - Уговорились мы, Роман Прокофьич, - продолжал он, глядя на меня, - идти с ним, с этим Арешкой, в трактир… Чай, Роман Прокофьич, пить хотели. В третьей линии тут, изволите знать?

- Ну, знаю! - крикнул Истомин.

- Я и говорю ему: “Не пей, говорю, ты, Арешка, водки, потому видишь, говорю, как от нее после того тягостно. Приходи, зову его, лучше в шестом часу ко мне и пойдем в третьей линии чай пить”. Только он что же, Роман Прокофьич? Я его жду теперь до седьмого часу, а е-его ппподлеца - вот нету. Я теперь, разумеется, пошел ззза ним. Пррихххажжу, а он, мерзавец, лежит в мастерской теперь под самыми под этими под канатами, что, изволите знать, во второй этаж формы подымают. Голова его теперь пьяная под самыми под этими канатами, и то-то-исть по этим, Роман Прокофьич, по канатам… чертей! То есть сколько, Роман Прокофьич, чертей везде! И вот этакие, и вот этакие, и вот этакие… как блохи, так и сидят.

Меркул Иванов плюнул и перекрестился.

- Гибель! -продолжал он. - Я тут же, Роман Прокофьич, и сказал: пропади ты, говорю, со всем и с чаем; плюнул на него, а с этих пор, Роман Прокофьич, я его, этого подлого Арешку, и видеть не хочу. А на натуре мне эту неделю, Роман Прокофьич, стоять не позвольте, потому, ей-богу, весь я, Роман Прокофьич, исслабел.

Тешил этот наивный рассказ Истомина без меры и развеселил его до того, что он вскочил и сказал мне: - Не пройдемся ли проветриться? погода уж очень, кажется, хороша.

Я был согласен идти; погода действительно стояла веселая и ясная. Мы оделись л вышли.

Не успели мы сделать несколько шагов к мосту, как нагнали Иду Ивановну и Маню: они шли за какими-то покупками на Невский.

- Мы пойдем провожать вас, - напрашивался я к Иде Ивановне.

- Если вам нечего больше делать, так провожайте, - отвечала она с своим всегдашним спокойно-насмешливым выражением в глазах.

Я пошел около Иды Ивановны, а Истомин как-то случайно выдвинулся вперед с Манею, и так шли мы до Невского; заходили там в два или три магазина и опять шли назад тем же порядком: я с Идой Ивановной, а Маня с Истоминым. На одном каком-то повороте мне послышалось, будто Истомин говорил Мане, что он никак не может забыть ее лица; потом еще раз послышалось мне, что он нервным и настойчивым тоном добивался у нее “да или нет?”, и потом я ясно слышал, как, прощаясь с ним у дверей своего дома, Маня робко уронила ему тихое “да”.

Вечером в этот день мне случилось проходить мимо домика Норков. Пробираясь через проспект, я вдруг заметил, что в их темном палисаднике как будто мигнул огонек от сигары.

“Кто бы это тут прогуливался зимою?” - подумал я и решил, что это, верно, Верман затворяет ставни.

- Herr Wermann (Господин Верман (нем.).), - позвал я сквозь решетку палисадника.

Сигара спряталась, и что-то тихо зашумело мерзлым кустом акации.

- Неужто вор! но где же воры ходят с сигарой? Однако кто же это?

Я перешел на другую сторону и тихо завернул за угол.

Не успел я взяться за звонок своей двери, как на лестнице послышались шаги и в темноте опять замигала знакомая сигара: это был Истомин.

“Итак, это он был там, - сказала мне какая-то твердая догадка. - И что ему нужно? что он там делал? чего задумал добиваться?”

Это обозлило меня на Истомина, и я не старался скрывать от него, что мне стало тяжело и неприятно в его присутствии. Он на это не обращал, кажется, никакого внимания, но стал заходить ко мне реже, а я не стал ходить вовсе, и так мы ни с того ни с сего раздвинулись,

Я имел полное основание бояться за Маню: я знал Истомина и видел, что он приударил за нею не шутя, а из этого для Мани не могло выйти ровно ничего хорошего.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Опасения мои начали возрастать очень быстро. Зайдя как-то к Норкам, я узнал, что Истомин предложил Мане уроки живописи. Это “да”, которое я слышал при конце нашей прогулки, и было то самое “да”, которое упрочивало Истомину спокойное место в течение целого часа в день возле Мани. Но что он делал в садике? Неужто к нему выходила Маня? Не может быть. Это просто он был влюблен, то есть сказал себе: “Камилла быть должна моей, не может быть иначе”, и безумствовал свирепея, что она не его сейчас, сию минуту. Он даже мог верить, что есть какая-то сила, которая заставит ее выйти к нему сейчас. Наконец, он просто хотел быть ближе к ней - к стенам, в которых она сидела за семейною лампою.

Уроки начались; Шульц был необыкновенно доволен таким вниманием Истомина; мать ухаживала за ним и поила его кофе, и только одна Ида Ивановна молчала. Я ходил редко, и то в те часы, когда не ожидал там встретить Истомина.

Раз один, в самом начале марта, в сумерки, вдруг сделалось мне как-то нестерпимо скучно: просто вот бежал бы куда-нибудь из дому. Я взял шапку и ушел со двора. Думал даже сам зайти к Истомину, но у него не дозвонился: оно и лучше, потому что в такие минуты не утерпишь и, пожалуй, скажешь^грг/сгно, а мы с Романом Прокофьевичем в эту пору друг с другом не откровенничали.

Пойду, думаю, к Норкам, и пошел.

Прохожу по проспекту и вижу, что под окном в магазине сидит “Ида Ивановна; поклонился ей, она погрозилась и сделала гримаску.

- Что это вы, Ида Ивановна, передразнили меня, кажется? - говорю, входя и протягивая через прилавок руку.

- А разве, - спрашивает, - видно?

- Еще бы, - говорю, - не видеть!

- Вот завидные глаза! А я о вас только сейчас думала: что это в самом деле такая нынче молодежь стала? Помните, как мы с вами хорошо познакомились - так просто, славно, и вот ни с того ни с сего уж и раззнакомливаемся: зачем это?

Я начал оправдываться, что я и не думал раззнакомливаться.

- Эх вы, господа! господа! ветер, у вас еще все в голове-то ходит, проговорила в ответ мне Ида Ивановна. - Нет, в наше время молодые люди совсем не такие были.

- Какие ж, - спрашиваю, - тогда были молодые люди?

- А такие были молодые люди - хорошие, дружные; придут, бывало, вечером к молодой девушке да сядут с ней у окошечка, начнут вот вдвоем попросту орешки грызть да рассказывать, что они днем видели, что слышали, - вот так. это молодые люди были; а теперь я уж не знаю, с кого детям и пример брать.

- Это, - говорю, - кажется, ваша правда.

- Да, кажется, что правда; сами в примерах - нуждаетесь - садитесь-ка вот, давайте с горя орехи есть.

Ида Ивановна двинула по подоконнику глубокую тарелку каленых орехов и, показав на целую кучу скорлупы, добавила:

- Видите, сколько я одна отстрадала.

- Ну-с, рассказывайте, что вы поделывали? - начала она, когда я поместился на другом стуле и вооружился поданной мне весовой гирькой.

- Скучал, - говорю, - больше всего, Ида Ивановна.

- Это мы и сами умеем.

- А я думал, что вы этого-то и не умеете.

- Нет, умеем; мы только не рассказываем этого всем и каждому.

- А вы разве все равно, что все и каждый?

- Да-с - положим, что и все равно. А вы скажите, нет ли войны хорошей?

- Есть, - говорю, - китайцы дерутся.

- Это все опять в пользу детских приютов? - умные люди.

- Папа, - говорю, - болен.

- Папа умер.

- Нет, еще не умер. Ида рассмеялась.

- Вы, должно быть, - говорит, - совсем никаких игр не знаете?

- Нет, - говорю, - знаю.

- Ну, как же вы не знаете, что есть такая игра, что выходят друг к другу два человека с свечами и один говорит; “Папа болен”, а другой отвечает: “Папа умер”, и оба должны не рассмеяться, а кто рассмеется, тот папа и дает фант. А дальше?

- Дальше? - дальше Андерсена сказки по-русски переводятся.

- Ага! то-то, господа, видно без немцев не обойдетесь.

- Он, спасибо, Ида Ивановна, не немец, а датчанин.

- Это - все равно-с; ну, а еще что?