Я оказался прав. Мой краткий приказ прошел через блокировку, словно нож между ребер, развернувшись фейерверком исполняемых команд.
Дюзы плюнули огнем.
Даже А-привод не может разогнать орбитальную баржу за доли секунды. Если бы я подал на двигатели полную мощность, тяжелая вакуум-скорлупа, будто гиря, повисла бы на страховочном фале, выдрав его вместе с креплениями. «Комета» сдвинулась с места неторопливо, вальяжно; под моими ногами проплывала окаменевшая пена, протаявшая местами до желтоватых керамитовых плиток. Потом канат натянулся; меня бросило на подлокотник ложа, что-то хрустнуло — не то пластик, не то мои ребра, а ускорение продолжало волочить скаф на привязи за баржей, будто наживку для тех акул, что водятся в океане пространства…
Но меня надежно приковывал к кораблю канат.
А Линду Тоомен — нет.
К тому времени, когда ее удар раскрошил суматошно возводимые мною вирт-блоки и двигатель смолк, перестав извергать в пространство невидимый глазу поток разреженной плазмы, разница в скорости между скафандром и кораблем составляла чуть меньше ста метров в секунду. Для большого космоса — величина мизерная. Но не для маломощных газовых баллончиков, предназначенных больше для того, чтобы маневрировать вокруг створок грузового люка. Особенно когда большая часть реактивной массы потрачена на то, чтобы стабилизировать ориентацию закрученного хаотичными ударами пуль скафандра в пространстве. Тоомен отстала от «Кометы» едва на полкилометра, но преодолеть это смешное расстояние ей было не суждено.
Я ждал. Защита сметена. Радиус действия передатчиков на скафе довольно велик — именно для того, чтобы затерявшегося в пространстве орбитальника всегда можно было засечь и вовремя подобрать. Если Ибар захочет утащить нас вслед за собой, так тому и быть. Вот только спастись она не сможет. Потому что полосы пропускания не хватит, чтобы дистанционно выполнить маневр разворота, вернуть баржу и добраться до люка… покуда привлеченная ТФ-распадом богмашина не настигнет нас, накрыв гибельным крылом.
Я поманипулировал обзорными камерами, выискивая среди звезд крохотное семечко богмашины где-то в кильватере летящей по инерции баржи.
И не нашел.
Потому что металлическая громада парила совсем рядом, едва не касаясь куцых крылышек челнока.
Оцепенев от ужаса, я мог только впитывать глазами зрелище, какого не видывал еще ни один человек. Машина и вправду напоминала формой яблочное семечко — воспоминание детства, когда еще можно было за бешеные деньги купить нормальное, с сердцевинкой, погрызенное червями, кособокое зеленое яблоко вместо пластмассово-алых однородных комков мякоти. По бокам его змеились странные черные линии — словно трещины или швы, как будто собрана она была из деталек головоломки. Кое-где блестящий металл покрывала бурая корка, наросшая за миллионы лет, но сам корпус оставался безупречно гладок, словно в день творения. Бледные крылья обнимали баржу, не касаясь обшивки, но заключая нас вместе с богмашиной в сферу неясного свечения, гасившую звезды и приглушавшую полыхание бешеного солнца.
Теперь я понял, почему Тоомен не нанесла последнего, смертельного удара с края могилы. Приманенная коротким импульсом двигателей богмашина смахнула ее, даже не заметив. Я попытался выйти на связь со вторым скафом. Тот откликнулся сразу же, прервав заполошный вой аварийного сигнала. Температура внутри скорлупы — плюс сорок семь, и что-то подсказывало мне, что внутри черепной коробки агента Ибар она точно такая же. Даже если частичный ТФ-распад не повредил внедренной в тело интелтроники, без сварившегося мозга она бесполезна. Мне приходилось слышать об агентах, продолжавших действовать после смерти, но я всегда списывал это на поэтические преувеличения натуралов. Кроме того, зомби-программы не бывают псевдоразумными — это слишком опасная игрушка, вдобавок плохо влияющая на психическое здоровье агентов: кому приятно сознавать, что в тебе живет призрак, только и поджидающий твоей смерти, чтобы взять власть над телом?
Богмашина по-прежнему висела рядом, не подавая признаков активности. Ей это и не нужно, мелькнуло в голове. Она поймала нас в надежнейшую из ловушек. Покуда зона распада — жаркие крылья — вокруг нас, любой импульс двигателя бросит корабль в ее объятья. Или машина не понимает, насколько опасно для всякого живого существа ее касание? Да нет; чтобы уместить в столь тесном корпусе столько аппаратуры, плотность упаковки должна быть колоссальной, а значит, богмашина должна быть не менее биологического объекта уязвима для любых процессов, нарушающих молекулярные структуры.
Шли секунды, а ничего не менялось, хотя мы были свидетелями тому, как быстро способна реагировать машина, если что-то потревожит ее рецепторы. О чем она думает? Если эта глыба металла вообще способна мыслить… в чем я сомневаюсь. Но если у носорога плохое зрение — это не его проблема. Глупо обвинять в простоте поведенческих алгоритмов машину, разрушающую миры.
Или все-таки создающую?
Богмашина не проявляла агрессии в отношении «Кометы». За исключением первого, так напугавшего нас броска. Богмашина сто миллионов лет мирно грела воздух на северном полюсе Самаэля, не обращая внимания на то, как меняется состав атмосферы, как дуновение ветерка превращается в раскаленный пресс. За это время мелкие твари, путавшиеся под ногами у бронтозавров, выросли и открыли теорию Уилсона-Пенроуза. Но наше прибытие потревожило ее покой. Почему? Какие, черт бы их подрал, реакции впаяны в ее твердотельный мозг?
— Автопилот, — прохрипел я, запоздало осознав, что язык мой суше наждака, а губы покрыты трещинами глубже долины Маринера. — Возвращение на борт. Ускоренный цикл.
Это значит, что автоматика шлюза пропустит несколько стадий процесса — например, сбросит остатки воздуха из герметиков за борт вместо того, чтобы закачивать в систему. Но если я ошибся в оценке, смерть от удушья нам не грозит — все случится гораздо быстрее. Во всех смыслах…
Скорлупа двигалась с обманчивой медлительностью. Я очень хорошо знал, как быстро можно очутиться в опасной дали от корабля, если не зафиксировать длину страховочного фала. Весь процесс занял не больше пяти минут, но мне они показались дольше пяти лет. И все это время стальное семя парило рядом, едва не царапая боками обшивку баржи. Мне казалось, будто оно смотрит на нас, изучает неведомыми сенсорами, пытается понять, хотя это, разумеется, была лишь иллюзия. Если даже в способности человека осознавать непривычное сплошь и рядом приходится усомниться, то чего ожидать от машины, пусть даже очень, очень древней?
Но наконец сквозь титановый каркас скафандра донесся лязг смыкающихся креплений. Зашипел воздух, когда автоматика выровняла давление, и холодная волна обожгла шею. Отворился люк, и я, отстегнувшись от ложа, выплыл в коридор — такой же замусоренный и неприютный, как четверть часа тому назад. Дурные привычки липнут быстро — цепляясь за комингс, я воровато просканировал корабль, прежде чем вспомнил, что таиться больше не от кого. Сигнулярность преследовала меня: убив Линду Тоомен, я еще не осознал факта ее гибели.
— Стас? — Новицкая высунулась из рубки, склонив голову под немыслимым углом, и на меня опять накатило головокружение: труба коридора то укладывалась плашмя, и тогда имперская агентесса смотрела на меня с потолка, то становилась торчком, и тогда Кася выглядывала со дна колодца. — Что случилось? — По кораблю загуляло железное эхо, и она перешла на вирт-диалог. — Тоомен отрезала почти все датчики, мы не успели даже скомпилировать модель случившегося, когда…
— Нет времени, — перебил я ее. — Ибар мертва.
— Это я поняла, но…
— Не сейчас. Или мы переживем контакт с богмашиной, или… будет уже все равно, что случилось. Как Дебора?
— Можешь догадаться.
Я мог. Выменянные на подчинение реагируют на смерть контролера плохо. Всегда. Некоторые — буйствуют. Другие впадают в кататонию. Покуда помраченное сознание не справится с шоком, убедив себя в реальности и необратимости освобождения. Большинству это не удается — без помощи гипнурга, конечно.
