Звери были похожи на тигров, но без полос. С мехом цвета песка на вечернем пляже. Их глаза сверкали, словно топазы. Дыхание пахло кровью и свежим мясом.
Я смотрел на их пасти. Саблеобразные зубы – это были действительно зубы, а никакие не бивни. Длинные острые клыки, предназначенные для того, чтобы рвать, и терзать, и сдирать мясо с костей.
Огромные кошки принялись ходить вокруг нас, постепенно сужая круги. Мы сбились в тесную кучку, плотно прижавшись друг к другу. В каждом из нас пробудились глубинные воспоминания о тех временах, когда с наступлением темноты мы прятались в пещерах, спасаясь от хищных зверей, выходивших на ночную охоту – о тех временах, когда мы были добычей.
Саблезубые тигры, если это действительно были они, вели себя настороженно и беспокойно. Хвосты бились из стороны в сторону, точно нетерпеливые кнуты. Мисс Финч просто стояла на месте и молча смотрела на своих зверей.
А потом коротконогая тетенька замахнулась зонтом на ближайшего к ней тигра.
– Брысь, животное! Не подходи! – визгливо выкрикнула она.
Зверь зарычал на нее и присел на задние лапы, словно кошка, готовящаяся к прыжку.
Тетенька побледнела, но не опустила зонт, который держала перед собой, как меч. Она не пустилась бежать во тьму, расплескавшуюся под городом наподобие черного моря, испещренного светом факелов.
Тигр прыгнул и повалил тетку на землю одним ударом большой мягкой лапы. Он встал над ее распростертым телом и зарычал, запрокинув голову. Его торжествующий рык отдался раскатистой дрожью у меня в животе. Тетка, похоже, лишилась чувств. И, наверное, оно и к лучшему. Если ей повезет, она не успеет почувствовать, как острые зубы вонзятся в ее престарелую плоть наподобие двух кинжалов.
Я огляделся в поисках путей к бегству, но второй тигр ходил вокруг веревочного ограждения, обозначавшего участок для зрителей, и если бы я куда-то рванулся, он бы тут же набросился на меня. Мы были, как стадо испуганных овец в загоне под пристальным взглядом голодного хищника.
Джонатан стоял в полной прострации и бормотал себе под нос три матерных слова, повторяя их снова и снова.
– Мы умрем? Сейчас мы умрем? – спросил я и сам не узнал свой голос.
– Похоже на то, – ответила Джейн.
А потом мисс Финч подошла, перегнулась через ограждение, схватила тигра за шкирку и попыталась оттащить его от упавшей женщины. Зверь сопротивлялся, не желая бросать добычу, и мисс Финч ударила его по носу кончиком копья. Тигр испуганно поджал хвост и лап увести себя прочь, послушный и тихий.
Женщина так и сталась лежать на полу.
Крови не было – это я видел.
Оставалось надеяться, что это был просто глубокий обморок.
В дальнем конце помещения забрезжил свет, постепенно набирая силу. Как будто там занимался рассвет. Влажный туман тропических джунглей вился над гигантскими папоротниками и хостами. Где-то вдали стрекотали кузнечики и пели птицы, приветствуя начало нового дня.
Какой-то частью сознания – своей писательской частью, той самой, которая замечает причудливую игру отблесков света на осколках стекла в луже крови, даже тогда, когда я выбираюсь из разбитого автомобиля после серьезной аварии; той самой частью, которая наблюдает, не упуская ни единой детали, за тем, как разбивается или не разбивается мое сердце, когда у меня в жизни случается подлинная, неподдельная, глубоко личная трагедия, – так вот, именно этой частью сознания, которую можно назвать внутренним наблюдателем, я отметил, что все это делается очень просто: дымовая машина, искусственные растения и запись звуков природы. И. разумеется, грамотный мастер по свету.
Мисс Финч рассеянно почесала под левой грудью, потом повернулась к нам спиной и пошла навстречу рассвету в туманных джунглях, и тигры шли рядом с ней, бесшумно ступая на мягких лапах. Один – с одного бока, другой – с другого.
Где-то вскрикнула птица.
Рассвет померк, растворившись во тьме. Туман рассеялся.
Женщина с тиграми исчезла.
Сын коротконогой воинственной тетки помог ей подняться. Она открыла глаза. Вид у нее был испуганный и потрясенный, но сама она вроде бы не пострадала. И действительно: мы убедились, что с ней все нормально, когда он подняла с пола свой зонт, оперлась на него и злобно уставилась на нас исподлобья. Мы облегченно вздохнули и захлопали в ладоши.
Никто не пришел проводить нас дальше: ни дядюшка Фестер, ни вампирская женщина, ни шпрехшталмейстер. В десятую комнату мы прошли сами.
Десятая комната
Судя по всему, здесь должно было состояться грандиозное финальное шоу. Тут даже было где сесть. Мы уселись на пластиковые стулья, расставленные вдоль стены, и прождали достаточно долго, но никто из артистов не вышел. Мы подождали еще, и по прошествии четверти часа нам всем стало ясно, что никто и не выйдет.
Люди начали переходить в соседнюю комнату. Было слышно, как там открывается дверь.
Шум оживленного уличного движения. Шелест дождя.
Я посмотрел на Джонатана и Джейн. Мы молча поднялись и прошли в последнюю, одиннадцатую комнату. Там стоял одинокий стол, на котором были разложены сувениры: значки, открытки, плакаты и диски с символикой цирка. Продавца не было. На столе просто стоял жестяной сундучок, куда надо было класть деньги. Желтый свет уличных фонарей лился в комнату сквозь распахнутую настежь дверь, и порывистый ветер, проникавший снаружи, трепал уголки нераспроданных плакатов.
– А мы ее не подождем? – спросил кто-то из нас, и мне бы хотелось, чтобы это был я, но, по-моему все же не я. В общем, кто-то спросил, надо ли нам подождать мисс Финч, но остальные лишь покачали головами, и мы вы шли под дождь, который теперь превратился в промозглую серую морось.
Нам пришлось поблуждать по запутанным переулкам, пока мы не нашли то место, где оставили машину. Я стоял на ветру, ждал, когда мне откроют заднюю дверцу, и мне вдруг показалось, что сквозь шелест дождя и шум города я услышал рев тигра – где-то рядом, совсем-совсем близко. Низкий раскатистый рев, от которого вздрогнул весь мир. Хотя, может быть, это просто проехал поезд.
СТРАННЫЕ ДЕВОЧКИ
Strange Little Girls
Перевод. Т. Покидаева
2007
Новый век
Она такая крутая, такая сосредоточенная и спокойная, и все-таки ее взгляд остается прикованным к горизонту.
Тебе кажется, ты знаешь все, что вообще можно знать про нее, уже в первый миг после знакомства, но все, что ты знаешь – вернее, думаешь, что знаешь, – это неправильно. Страсть течет сквозь нее, как река крови.
Она отвернулась буквально на миг, и маска сорвалась, и ты упал. Все твои завтра начинаются здесь.
Мама Бонни
Знаешь, как это бывает, когда ты кого-нибудь любишь?
И что самое трудное, самое поганое, даже хуже, чем «Шоу Джерри Спрингера»: если действительно любишь кого-то, ты уже не перестанешь его любить. Какой-то кусочек этого человека навсегда остается в сердце.
Теперь, когда она стала мертвой, она старается помнить только любовь. Каждый удар она представляет как поцелуй. Макияж, неумело скрывающий синяки, ожог на бедре, прижженном сигаретой, – это были проявления любви, решает она.
Ей интересно, что сделает ее дочь.
Ей интересно, кем она станет.
Она держит торт – в своей смерти. Это тот самый торт, который она всегда собиралась испечь для своей малышки. Быть может, они испекут его вместе.
Они сядут за стол, все вместе, втроем, и съедят этот торт, и комната медленно наполнится смехом и любовью.
Так странно
Есть столько всего, от чего она так упорно пыталась бежать: то, о чем она не будет помнить, и то, о чем она даже не может подумать – никогда не решится подумать, – потому что тогда кричат птицы, и червяки выползают из нор, и у нее в голове идет дождь, медленная бесконечная морось.