– Тихо ты! Прибирало нашлось! Кто Семен Пантелеевич – и кто я! Вот когда переведут меня в Аронакс, тогда и поговорим. А пока следует субординацию соблюдать...

– Мудрости твоей, государь, постигнуть нам не дано, – грустно сказал Калидор. – Но все будет по твоему слову, ибо провижу скорую и славную победу...

– В каком состоянии королевская казна? – впервые поинтересовался Виктор Панкратович.

Канцлер покраснел и назвал цифру – с поправкой на собственное строительство.

– Сколько же это в рублях будет? – мучительно размышлял вслух король. – Все равно придется по максимуму платить, я все-таки не уборщица...

Он долго делал на бумажке соответствующие подсчеты и наконец подал ее канцлеру.

– Данную сумму, – торжественно сказал он, – следует незамедлительно отправить королю Аронакса Семену Пантелеевичу Скопидару Пятнадцатому...

– Грызи его хопуга, – машинально добавил Тубарет.

– Данную сумму? – не поверил канцлер. – То есть дань? Никогда и никому Листоран не платил дани, а уж тем более аронакским Скопидарам. Напротив того, они нам каждый год отступного платят, чтобы не обижали...

– Товарищи, товарищи, – сказал король. – Вы с Уставом знакомились? Вот и выполняйте.

– Срам какой, позор! – выкрикнул герцог.

«А вдруг это не Семен Пантелеевич? – подумал король. – Здесь ведь тоже сволочей хватает. Да нет, конечно Семен Пантелеевич, больше некому...»

– Срам – партвзносы утаивать! – рявкнул он. Тут, кстати, пришлось волей-неволей растолковать соратникам, что такое партвзносы и на какие хорошие дела они обычно тратятся.

– Знал бы, сроду заявления не подавал, – ворчал герцог вполголоса. – Да еще на парткомиссии стыда хватил – что да что делал до семнадцатого года... Что делал, что делал... Что молодой герцог до семнадцатого года делает? За служанками бегает, вот что...

– Больно много воли берешь, товарищ герцог, – назидательно сказал Востромырдин. – Вот сам взносы и повезешь.

Тубарет запротестовал, что, мол, не дело оставлять войско без головы в такое тревожное время, но тут прибежал слуга с криком:

– Государь! К телефону!

В приемной страхолюдная секретарша-хопуга уже басила в трубку:

– А как тебя зовут, мальчик? Сережа? А ты вкусный?

Стараясь не глядеть на образину, Виктор Панкратович вырвал трубку:

– Востромырдин слушает!

– Дяденька! – раздался детский голос. – А где Баба-яга? Ты ее убил?

– Убил, убил, – успокоил ребенка король. – Папа дома?

– Нет, папа на Марсе, я как раз в центр управления полетов звоню... А это не Центр? Тогда извините...

– Стой! Не вешай трубку! – взмолился Востромырдин. – Ну, мама дома? А дедушка? Дедушка у тебя коммунист?

– Дедушка у меня губернатор, – похвастался далекий Сережа.

Есть пила «Дружба», а есть и пила «Любовь», и она куда страшнее, ибо первая уязвляет дерево, вторая же – самое сердце человеческое.

Наевшись, напившись и наслушавшись новостей в трактире, маркграф Миканор, Соитьями Славный, со своими спутниками расположились ночевать в сарае, по-простому, на соломе. Миканор и Деряба дали друг другу на сон грядущий крепкое слово, что не станут предпринимать ночью никаких диверсий, потому что и без того от мужиков можно теперь ожидать всякого. Деряба от нечего делать принялся подначивать маркграфа: дескать, не обломится ему тут ничего, поскольку даже староста запер своих дочерей в погреб.

– Погреб – это пустяки, – сказал маркграф и мечтательно потянулся всеми косточками и хрящиками. – Всяко запирали. И на семь замков, и за бронзовой дверью.

С этими словами он добыл из переметной сумы струнный инструмент и перебрал тонкими пальцами по грифу.

– О! – оживился Деряба. – «Нейтральную полосу» знаешь?

Но маркграфу эта песня была незнакома, как, впрочем, и все остальные, предложенные капитаном. Вместо этого он тоненько-тоненько затянул:

Ноты из инструмента вылетали тоже довольно противные.

– Нормальный голос, – похвалил Деряба. – Типа Валерия Леонтьева.

Маркграф спел еще несколько ксив такого же любострастного содержания, и Деряба почувствовал, как что-то шевелится. Шевелилось непосредственно под ним, под соломой, под землей. Капитан вскочил и в слабом сиянии зеленой свечи увидел, что из соломы торчит чья-то рука.

– Я же говорил, – пожал плечами маркграф и еще сильнее ударил по струнам.

К руке присоединилась другая; солома полетела в стороны, и над земляным полом показалась чумазая, но симпатичная рожица, а потом и ее хозяйка в целом.

– Подруги есть? – по привычке спросил проснувшийся от шума Шмурло. Первая из дочерей старосты уже обнимала перепачканными в земле руками поющего маркграфа, а две другие выбирались из подкопа. Сестрица отпихивала их от Миканора ногами, и бедные девушки были вынуждены удовольствоваться капитаном и полковником, найдя, что они тоже ничего себе на крайний случай.

– И вот так всю жизнь, – объявил маркграф, увлекаемый своей избранницей за дощатую перегородку. Но и там сиятельный повеса не оставил своих музыкальных упражнений. Голос его, равно как и содержание песен, оказал на военнослужащих и их случайных подруг необыкновенное и желаемое воздействие.

Подобно Виктору Панкратовичу, Шмурло и Деряба смогли лично убедиться, что женщину в Замирье можно уговорить только добром, что и было сделано и по мере сил повторено.

Песня не кончалась.

– До сих пор голосит, идол, – пожаловался утомленный Шмурло, но как раз тут песня и смолкла. Подруга Дерябы стала щипать капитана и уговаривать его хотя бы посмотреть одним глазком на прославленные действия маркграфа. Деряба долго ворчал, потом сдался, пробил мизинцем дырку в доске и посмотрел.

– Струна лопнула, новую натягивает, – объяснил он своей старостиной дочке и щелкнул ее по носику.

...Путь от деревни до деревни был неблизкий. Приходилось ночевать и в лесу, и в поле. Один раз среди бела дня на маленький отряд налетели вовсе уж нехорошие существа с человеческими туловищами и головами, но при стрекозиных крыльях и шести шипастых лапах. Особенно страшными были их лица – совсем как у людей, только глаза огромные и бессмысленные. Атакуя, твари издавали низкое гудение. Маркграф прикрывался сверху мечом, а Деряба колол своим страшным копьем. Шмурло сперва боялся, но потом тоже приладился бить нападавших дубиной по всем местам. Три зверя подыхали на дороге, остальные с воем умчались прочь.

– Странно, – сказал маркграф. – Что это они прямо на тракте охотятся? Осмелели или от голода?

Деряба сказал, что спросит у своей ванессы, когда она в очередной раз прилетит. Малютка почему-то привязалась к капитану и за дорогу уже несколько раз выручала всю группу, указывая родники и самые вкусные растения.

В следующей деревне их встретили холодно и накормили весьма скудно.

– Самим жрать нечего. Эх, как мы десять-то лет назад бродячих святых-то встречали!

Разумеется, речь шла о Рыле с Гидролизным. Шмурло заикнулся было, что это никакие не святые, но мужики так на него глянули, что полковник госбезопасности заткнулся.

Деревня была малолюдной, баронский замок давно разорили и разграбили повстанцы. Подковать маркграфского коня было снова некому: здешний кузнец тоже ковал-ковал Счастия Ключи, а потом его опять вызвали в столицу ковать какой-то особый щит. Правда, кузнец до столицы не дошел...

– Мы бы и вас повесили, – чистосердечно говорил здешний староста, – да из-за этого красавца нам бабы потом никакого житья не дадут...

Маркграф этим нисколько не смущался и спрашивал, нет ли здесь неподалеку работорговцев. «Дались ему эти работорговцы?» – удивлялся Деряба.

– Да нужны для одного дела, – отмахивался маркграф, но и ему было не по себе. – Что же мы так долго шли? Ведь до темофейских баронов всего-то полдня ходу было, – объяснял он. – А баронесса и того быстрей прибегала...