Здешние женщины не подвели: напихали маркграфу в переметные сумы вина и лакомств – лесные корешки путешественникам изрядно надоели.

До третьей деревни и третьего замка добирались они, судя по часам полковника, две недели. Маркграф уже окончательно отказался что-либо понимать, а капитан с полковником и не пытались. Объяснения ванессы Дерябу не устраивали.

Замок состоял из одной-единственной башни, зато очень большой и высокой. Вокруг не было ни стен, ни крепостного рва.

– Литягам стены ни к чему, – пояснил Миканор. – Но это их замок, точно, я сколько раз во-он в то окошко лазил, только тут, похоже, давно уже не живут...

Но маленько-то жили: несколько оборванцев напали на путников у входа в башню, хотя поживиться у них было вроде бы и нечем. Оборванцы размахивали дубинками до тех пор, пока Деряба не показал на одном из них чрезвычайно секретный, даже в Японии мало кому известный удар «генкий-кацура», и оборванец выжил исключительно чудом. Оборванцы сдались и попросили поесть.

Накормленные из милости разбойнички рассказали, что поселились возле башни сразу же после Большой Голодухи, когда вся округа вымерла. Только это давным-давно было, при Гортопе Тридцать Девятом. Король сей вдруг распорядился враз выкопать из земли все дары ее и сложить их в большие амбары, чтобы потом на телегах и с песнями везти в столицу. Ослушаться крестьяне не посмели, поскольку из столицы были присланы на этот счет особые отряды. Во главе же каждого отряда стоял свой, деревенский кузнец, а кузнецы в сельском хозяйстве сроду ничего не понимали, хотя старались.

Разумеется, все выкопанное и собранное в три дня сгнило в амбарах, а все съедобные растения в лесах тоже от страха перед грядущим голодом повырвали и поели. Тут голод и грянул. Кузнецов, конечно, повесили, изготовлять оружие стало некому, чем немедленно и воспользовался коварный король Аронакса Скопидар Пятнадцатый, грызи его хопуга.

– Мы же их всегда били! – вскричал маркграф.

– Так наш король им первый дань придумал платить, вот они и обнаглели. Это сразу после Баронской Погибели случилось, – сказал разбойничек. – Я и сам, надо вам знать, баронет, только ничего о тогдашней жизни не помню.

Маркграф побледнел.

– Понятно, – сказал он наконец. – Значит, опять пришлось Эндустану время раскрутить...

– Ну-ка, ну-ка, – оживился Деряба. – Я тут и сам замечаю, что со временем ерунда какая-то получается.

Маркграф, поминутно ссылаясь на свою малую ученость («Сами понимаете, мне ведь с младых ногтей ни минуточки покою не было»), объяснил, что в трудную минуту Верховный Маг Листорана может ради спасения любезного отечества прибегнуть к крайнему средству: раскрутить как следует время, чтобы сорвать все планы злокозненного врага.

– Гончарный круг видели? Примерно так и у нас. Середка вращается еле-еле, а края так и мелькают, так и мелькают! В Макуххе, может, всего-то неделя прошла, а в провинциях уже и дети состарились. Но бывает и хуже...

И Миканор рассказал, что во время приснопамятного похода на Снегопур листоранское войско двигалось вперед так скоро и неодолимо, что время за ним не поспевало и сам маркграф, воротившись со славой (его выдающиеся способности помогли пехоте форсировать крепостной ров), застал в замке собственного деда бесштанным маркграфенком, но потом местные маги наладили все как надо...

Шмурло удивлялся тому, с какой легкостью воспринимает маркграф такие важные политические события.

Деряба предложил переночевать в замке, но оборванцы во главе с сомнительным баронетом наотрез отказались: башня могучего Литяги и при жизни-то пользовалась весьма дурной репутацией, а теперь туда и вовсе соваться не стоит. В башне зачастую пропадали люди, а некоторые пропали совсем. По ночам оттуда раздаются несвойственные добрым листоранцам звуки и такие же песни на незнакомых языках.

– Ерунда собачья, – подытожил Деряба и крепким пинком распахнул тяжеленные двери, ведущие в башню. Ванесса осталась сидеть у него на плече, и людям стало неудобно бояться, они двинулись следом.

Внутри, ко всеобщему удивлению, было светло, поскольку верхняя смотровая площадка была, оказывается, сделана из какого-то прозрачного материала и, несмотря на многолетнюю грязь и пыль, солнечные лучи все же проникали сюда. Под ногами расстилались серые от пыли ковры с длинным ворсом, от пола до потолка по стенам вилась спиралью деревянная галерея, на которой размещались дощатые пристройки и комнатки. Ворс на коврах давно истлел, и каждый шаг отпечатывался в нем, словно в снегу. Маркграф сразу же начал чихать и выбежал наружу. Он не успел как следует прочихаться, когда капитан позвал его назад.

– А ты ртом дыши, – посоветовал он. – Вот, погляди-ка сюда, узнаешь?

Гобелен, висевший над камином, был свеж и ярок, словно новенький. Ни одной пылинки на него не село. Изображены на нем были два великана в ярко-оранжевой одежде и таких же касках. Лица великанов были исполнены достоинства и покоя. Между ними на небольшом троне сидел крепкий мужчина с патологически длинными усами. Великаны положили свои громадные ладони ему на голову, как бы благословляя. В свободных от благословения руках один из гигантов держал прозрачную бутылку с прозрачным же содержимым, другой – дымящуюся сигарету.

– Узнаешь? – спросил Деряба.

Маркграф благоговейно снял шлем.

– Это же творцы всего сущего – божественные братья Шишел и Мышел! – воскликнул он. – А вот первый барон Литяга тут совершенно не к делу изображен. Самозванец! Ведь все же знают, что не ему, а нашему родоначальнику Шишел и Мышел предложили стать третьим, потому что род Миканоров наиболее знатен в Листоране...

– Это Рыло и Гидролизный, которые тебе латы чинили! – сказал Деряба.

Миканор застыл с разинутым ртом.

– И в самом деле, – произнес он наконец. – Горе мне, как же я сразу не догадался, что это не просто бродяги! Сказано же в священных книгах, что Шишел и Мышел непременно пройдут по Замирью, устремляясь к началу времен...

– Накрылось наше преследование, – заключил Шмурло. – Теперь начальство по головке не погладит...

– Да не в том дело, – досадливо отмахнулся маркграф. – Я вот у них денег попросить не догадался – такая досада! Есть у братьев такая щербатая монетка, с которой сколько сдачи ни сдавай – все мало будет! Тогда бы мне и вас не пришлось... – Тут Миканор прикусил язык и огляделся.

– Что не пришлось? – насторожился Деряба.

– Да нанимать не пришлось, – нашелся маркграф. – Я бы тогда от всех рогоносцев честь честью откупился и все сызнова начал!

Деряба все еще не расставался с мыслью переночевать в башне. С этой целью он мобилизовал трясущихся от страха оборванцев во главе с баронетом на уборку помещения.

Уборка заняла почти целый день, поскольку в башне все было такое ветхое и хрупкое, что на галерею, например, даже и не пытались подняться – источенные червем ступени крошились под ногами, и все это хозяйство могло запросто рухнуть на голову.

Деряба надзирал за уборкой, а Шмурло мелькал тут и там, вербуя среди оборванцев агентуру. Оборванцы были жадные, кругом перед всеми виноватые и на вербовку шли охотно, удивляясь лишь присваиваемым псевдонимам – Иванов, Аптекарь, Караганда...

Оперативная деятельность полковника была прервана криком Дерябы:

– Гляди-ка, газета!

В самом деле, расчищая камин от золы, один из оборванцев обнаружил обгоревший кусок пергамента.

– Так она самодельная, – обиделся капитан, разглядев все как следует. – А на вид вроде как настоящая... Да, это не фотографии, а рисунки... Полкан, гляди, это же Мырдик наш тут с кем-то обнимается!

Шмурло подошел и взял у товарища пергамент.

– «Листоранская правда», – прочитал он заголовок и даже не удивился своему неожиданному умению. К сожалению, датировку номера он так и не смог определить, но Виктора Панкратовича на рисунке узнал сразу. Первый секретарь Краснодольского крайкома в плохо сшитом костюме и ботинках со шпорами обнимал и целовал какого-то на редкость неприятного типа, пузатого и волосатого, обряженного в белую хламиду.