‘Так выкликал свой украденный у мастера Менахема товар хитроумный Арнаут Каталан, зная, что никогда не переводятся в Лангедоке любопытные и расточительные люди.
Покупали у Каталана и порошок из малого количества мускатного ореха, гвоздики и весьма щедрой доли перца – для долгого хранения мяса; и гвоздичное масло – для успокоения боли, и иные пряности и лекарства. А после того, как Каталан, сам не ведая как вылечил кашлявшую женщину, от покупателей и вовсе отбою не стало. Так что в самое короткое время Каталан даже разбогател.
Поселился в доме торговой коллегии, на втором этаже, окружил себя роскошью. Каждый день обедал на двадцать четыре денария и вообще вел себя расточительно.
И вот как-то поздно вечером, вволю натешившись с услужливой девушкой, которую кликали запросто Багасса, что и означает "Потаскушка", лежал Каталан у себя в комнате на мягкой постели. Девушка уже спала. Ее волосы светлым пятном выделялись на темных покрывалах. Каталана тоже клонило в сон, но едва он смежил веки, как услышал: кто-то тихонько отворяет дверь.
– Какого черта! – рассердился Каталан. Приподнялся на локте, вгляделся.
В комнате действительно кто-то был. Стоял у входа неподвижно, молчал. Каталан не видел его, но чувствовал на себе пристальный взгляд незнакомца, и от этого взгляда делалось нашему лекарю, прямо скажем, не по себе.
– Эй, – тихонько позвал наконец Каталан, не желая поддаваться постыдному страху.
– Ты Арнаут, прозываемый Каталан? – откликнулся пришелец. Голос был спокойный, и недостойный испуг тотчас же оставил Каталана.
– Да, именно так меня называют, – молвил он не без надменности. – Какая надоба привела тебя, что ты не побоялся потревожить меня в столь неподходящий час?
Ибо Каталан решил, что к нему явились ради медицинских его познаний.
Человек не ответил. Вместо того он отыскал и зажег свечу и с горящей свечой в руке приблизился к Каталану. И увидел Каталан, что это тот самый монах, Доминик де Гусман, который некогда избавил его от плачевной участи быть казненным за ересь.
Оробел Каталан, даже губы у него онемели, как от сильного опьянения.
– Не капай здесь воском, поставь ее в поставец, – еле выговорил он первое, что в голову пришло.
Доминик так и сделал. Комната наполнилась теплым золотистым светом. Каталан сидел на постели, свесив босые ноги, и тупо смотрел на Доминика. Девушка спала, слегка отвернув голову. Было очень тихо.
Доминик постарел, стал еще светлее, бесплотнее, что ли. Он выглядел усталым.
– Ну что, Каталан, – заговорил он негромко, – вот мы и встретились. Не забыл еще меня?
– Забудешь вас, пожалуй, господин мой, – проворчал Каталан.
– Все хотел спросить тебя: почему ты тогда убежал?
Доминик с любопытством смотрел на Каталана, готовясь улыбнуться.
– Не знаю я ничего, – с тяжким вздохом уронил Каталан. И спохватился: – Да вы садитесь, господин! Что вы стоите? Берите стул.
– Спасибо.
Доминик уселся на стул напротив Каталана.
– Так какая надобность привела вас? – начал приободрившийся Каталан.
– Ох, Каталан, ты, как я погляжу, все беспутничаешь! – проговорил Доминик. – Много ли грехов наворотил с тех пор, как я тебя со смертной телеги снял?
Каталан хотел отмолчаться, но мизинчик на левой руке вдруг пропищал:
– Много!
– Цыц! – зашипел Каталан и прищемил мизинчик ногтем большого пальца.
– Горе мне с тобой, Каталан, – сказал Доминик. – Я ведь за тебя поручился.
Тут Каталан, разъярясь, вскочил. Так разозлился он на Доминика, что даже страх свой позабыл.
– Да кто вас просил, господин, за меня ручаться? Кто вас за язык тянул?
– Никто, – согласился Доминик.
– Я живу, как хочу, – поуспокоился Каталан. – Кому это мешает?
– Тебе, – сказал Доминик.
Каталан запыхтел. А Доминик кивнул на постель:
– Что ты скачешь? Сядь. Поговорим мирно. Я ведь не драться к тебе пришел. И не кричи, не то весь дом перебудишь.
Каталан сел.
– Ну? – угрюмо спросил он.
Но Доминик теперь молчал.
Тогда Каталан поднял на него глаза и, набравшись духу, проговорил:
– Правду сказать, господин, многое я за эти годы слыхал, да только о вас никто слова доброго не молвил.
Доминик пожал плечами:
– Веришь ли, Каталан, ничуть ты меня не удивил. Вон гляди: тебя я от смерти избавил, а ты меня мало из дома не гонишь.
Он встал, подошел к постели и остановился, рассматривая спящую Багассу. Потом повернулся к Каталану.
– А это кто?
– Шлюха.
Доминик еще раз посмотрел на девушку.
– А что, мила она тебе, Каталан?
– Ну… – протянул Каталан. – Лучше многих будет. Я ей денег дал, а она притворяется, будто любит меня. Шлюха она, господин. Знаете такое слово?
– Слово знаю. Продажных женщин видел, – сказал Доминик. – Красивая девушка. Добрая, наверное.
– Жадная, – сказал Каталан.
Доминик отошел от спящей, снова на стул уселся.
– Чем промышляешь, Каталан?
– Лекарь я.
– Похвально, – одобрил Доминик.
У Каталана неожиданно вырвалось:
– Не нужно хвалить меня. Я делаю это ради корысти.
– Ладно, дело твое. У меня просьба к тебе, Каталан. Будь добр, зайди завтра в монастырь святого Романа и передай моим братьям, что я умер.
Каталан замер с раскрытым ртом. Потом переспросил (а у самого в животе все разом оборвалось от ужаса):
– Кто… умер?
– Я, – повторил Доминик.
Каталан помолчал немного. Потом пролепетал:
– Коли вы умерли, господин, то что же вы здесь-то делаете?
– Разговариваю с тобой.
– Ох, господин, я бедный шарлатан! Почему бы вам не оставить меня в покое? Зачем вы посылаете меня в Сен-Роман, да еще с таким известием? Неужели вам так трудно сходить туда, как вы пришли ко мне?
– Послушай, Арнаут Каталан, о какой малости я тебя прошу! Всего-то сходить на соседнюю улицу и передать моим братьям два слова: "Доминик умер". А ты и этого для меня сделать не хочешь!
– Хорошо, – пробормотал пристыженный Каталан.
Доминик встал, подвинул стул, направился к выходу.
– Господин! – позвал Каталан. Доминик повернулся. – А вы правда видели тогда, что я раскаюсь?
– Правда.
– Да я-то не раскаялся!
– Ох, не знаю я ничего, Каталан. Поступай как знаешь. Это ведь твоя жизнь, не моя. Прощай.
Легонько стукнула дверь. Заскрипели ступеньки. И настала тишина.
Каталан изо всех сил напрягал слух, но ничего не слышал. Доминик ушел.
– Черт бы тебя побрал, постный святоша! – заорал Каталан, не стесняясь. – Чума на тебя! Чума на твоих братьев! Будь ты проклят, Доминик! Что ты приперся? Кто тебя звал? Сдох – туда тебе и дорога! Мне-то что? Почему я должен переться в этот клятый Сен-Роман? Зачем это я стану разговаривать с твоими братьями, вшей на них считать? От них в городе шарахаются, как от прокаженных!
Он задул свечу, плюхнулся в постель, обнял теплую, мягкую Багассу и решил: "Никуда не пойду".
И в самом деле. Кто заставит его идти куда-то и говорить там то-то и то-то?
Никто не заставит.
Вот и хорошо.
Каталан закрыл глаза и заснул.
***
Проснулся он как от толчка. Было еще темно, едва серел рассвет. Сперва подумал о том, Каталан, что все это приснилось ему – и Доминик, и странный, глупый разговор… Но потом огляделся, и ему даже дурно сделалось от неприятного сосущего предчувствия. Нет, не приснилось. Доминик и в самом деле приходил. Вон, в поставце осталась оплывшая свеча. И дверь неплотно прикрыта. И стул отодвинут. А на столе лежит маленький молитвенник в потрепанном кожаном переплете.
Окончательно впав в дурное настроение, Каталан натянул штаны, набросил на плечи плащ, зябко ежась, взял в руки молитвенник. Машинально открыл. Тупо посмотрел на первый инициал – букву D, оплетенную лозами, в которых заблудились пастухи и овцы. Закрыл. Грязно выругался.
Девушка на постели пошевелилась, приоткрыла глаза.