Когда мы поднимались по холму, я спугнул в кустах антилопу. Я успел увидеть, что это самка, прежде чем выстрелил. А они умеют прятаться, подумал я. Надо созвать людей и еще раз все осмотреть. Но тут раздался громкий возглас деда:

– Думи! Думи! – пронзительно кричал он.

– Где? – заорал я и бросился к нему.

– Там! Там! – кричал он, указывая на лес по другую сторону долины. – Там! Там! Вот он бежит!

Мы помчались со всех ног, но зверь уже скрылся в лесу на склоне холма. По словам деда, самец был огромный, черный, с громадными рогами и пробежал он в десяти метрах от него. Он бежал быстро, несмотря на раны в брюхе и спине, пересек долину и через валуны взбежал на холм.

Выходит, я ранил его в брюхо, а когда он убегал, то получил еще пулю сзади. Он упал, и мы его не заметили. Самец поднялся, когда мы прошли дальше.

– Вперед! – скомандовал я. Все были возбуждены и готовы следовать за мной хоть на край света, а дед, продолжая болтать о промчавшемся самце, сложил шкуру с головы антилопы, а голову водрузил на свою собственную, и мы, пробираясь через камни, стали тщательно обследовать холм.

Там, куда указывал дед, мы увидели очень большой след широких копыт антилопы, следы вели в лес, и крови было много.

Мы торопливо шли по этому следу, надеясь нагнать самца и добить. Идти в тени деревьев, ориентируясь по свежим пятнам крови, было нетрудно. Но самец продолжал бежать по холму все выше. Удивительно, кровавые следы не успевали подсохнуть, а мы никак не могли его нагнать. Я смотрел не на землю, а вперед, надеясь увидеть его, если он оглянется, или упадет, или вдруг решится спуститься с холма лесом; М’Кола и Гаррик шли по следу, им помогали все, кроме деда, который плелся в конце и, пошатываясь, нес на своей седой голове череп и шкуру антилопы. М’Кола повесил на него еще пустую флягу, а Гаррик – кинокамеру. Тяжелая ноша для старика.

Один раз мы вышли на место, где самец отдыхал, и видели след его задних копыт, а за кустами, где он стоял, разлилась лужица крови. Я проклинал ветер, который разносил наш запах далеко вперед. Ветер дул с нашей стороны, и у нас не было никаких шансов нагрянуть неожиданно: человеческий запах распугает всех зверей на нашем пути. Я думал пойти с М’Колой в обход, оставив остальных идти по следу, но мы двигались быстро, кровь на камнях, на опавших листьях и траве была по-прежнему яркая, а склоны слишком крутые, чтобы идти в обход. Я решил, что потерять самца мы не можем.

Потом он вывел нас на каменистую возвышенность, изрезанную оврагами, где след часто терялся, и двигались мы с трудом. Здесь, подумал я, мы поднимем его в каком-нибудь овражке, но пятна крови, уже не такие яркие, вели нас все выше через камни и скалы, привели к крутому уступу и здесь пропали. Отсюда ему путь был только вниз. Выше подняться он не мог – уступ был слишком крут. Оставалось одно – спускаться, но каким путем, по какому оврагу? Послав людей обследовать три возможных пути, сам я остался на уступе в надежде увидеть его сверху. Сначала следов не обнаруживалось, а потом вандеробо-масай крикнул, что справа под нами видит кровь. Спустившись, мы тоже увидели ее на скале и продолжали находить подсыхающие капли до самого луга. Я воспрял духом, когда самец вошел в густую по колено траву, где выслеживать его стало легче: брюхом он задевал травинки, и кровь сразу бросалась в глаза – не надо было сгибаться в три погибели, чтобы разглядеть следы. Но она уже высохла и потемнела – мы потеряли много времени у уступа.

Наконец след пересек русло высохшего ручья, откуда мы впервые увидели утром луг, и привел нас на почти голый склон другого берега. Небо было без единого облачка, и солнце палило вовсю. Но меня мучил не только зной, а невыносимая тяжесть в голове, страшно хотелось пить. Жара была нестерпимая, но дело было не в ней, а в этой жуткой тяжести в голове. Тяжесть солнца.

Гаррик прекратил серьезные поиски и лишь при нас с М’Колой с театральными ужимками демонстрировал свои успехи – найденные где-то капли крови. Он бросил заниматься черной работой, а предпочитал отдыхать, время от времени изображая рвение. Вандеробо-масай был в нашем деле человеком бесполезным, и я посоветовал М’Коле хотя бы дать ему нести тяжелое ружье. Брат Римлянина был явно не охотник, а мужу красавицы тоже не было особенно интересно. Похоже, и он не был охотником. Пока мы медленно шли по следу, кровь проступала черными пятнами на твердой, высушенной солнцем земле, поросшей низкой травой, а в это время наши товарищи один за другим останавливались и устраивались в тени.

Солнце жгло немилосердно, а так как мы шли по следу, пригнувшись и с опущенной головой, то, несмотря на прикрывавший шею платок, голова моя раскалывалась от боли.

М’Кола шел по следу медленно, неторопливо, целиком поглощенный этим занятием. На его непокрытой, лысой голове проступил пот, и, когда тот стекал в глаза, он срывал пучок травы и, перекладывая его из руки в руку, утирал лоб и лысое черное темя.

Мы двигались медленно. Я всегда уверял Старика, что не уступаю в мастерстве М’Коле, а то и превосхожу, но теперь понял, что в прошлом, подобно Гаррику, только прикидывался следопытом, случайно находя потерянный след. А вот теперь, в этом упорном поиске, когда солнце раскалило все вокруг не на шутку и голова не выдерживала такой жары, когда след надо было искать среди короткой травы на твердой почве, где пятнышко крови, превратившееся в высохший черный волдырь, трудно было заметить на сухой травинке, тем более что следующее было где-нибудь через двадцать метров. Один охотник стоял на месте, пока второй не находил следующее кровавое пятно, потом они, избегая лишних слов, шли по обе стороны следа, указывая травинками на кровь, а потеряв след, искали вокруг, не упуская из виду последнее пятнышко, и подавали друг другу знаки; и вот, когда из пересохшего горла нельзя было выдавить ни единого звука, когда зной плыл над землей и приходилось с трудом разгибаться, чтобы дать отдых затекшей шее и оглядеться по сторонам, я понял, что М’Кола превосходит меня не только как человек, но и как следопыт. Надо будет сказать об этом Старику, подумал я.

И тут М’Кола вздумал пошутить. Во рту у меня пересохло, как в пустыне.

– Бвана, – сказал М’Кола в тот момент, когда я выпрямился и откинул голову назад, чтобы расправить шею.

– Что?

– Может, виски? – и он протянул флягу.

– Ах ты мерзавец, – сказал я по-английски, и он захихикал и затряс головой.

– Хапана виски?

– Ты дикарь, – сказал я на суахили.

Мы возобновили поиски, но М’Кола еще долго тряс головой, довольный своей шуткой. Вскоре трава стала выше, и это сулило облегчение. Мы прошли все редколесье, которое видели утром с холма, и, спустившись вниз, снова попали в высокую траву. Здесь я обнаружил, что, прищурив глаза, могу видеть, где самец прокладывал путь, и я, к удивлению М’Колы, быстро пошел вперед, не разыскивая больше следов крови, но скоро мы снова вышли на каменистую почву с редкой, низкой травой, и искать следы стало еще труднее.

Самец теперь терял меньше крови: жара и солнце, должно быть, подсушили его раны, и небольшие звездчатые брызги на каменистой почве попадались теперь редко. Подошел Гаррик, показал на парочку своих «ценных находок» и снова сел под дерево. Под другим деревом расположился бедный вандеробо-масай, выполнявший в первый и последний раз обязанности ружьеносца. Еще под одним сидел дед, весь обвешанный ружьями, голова антилопы лежала рядом, словно атрибут «черной мессы». Мы с М’Колой медленно и с трудом продвигались по длинному и каменистому склону, обследовали соседний луг, поросший редкими деревьями, прошли его и увидели длинное поле в конце, заваленное крупными камнями. Посреди поля след пропал, и мы кружили вокруг около двух часов, прежде чем снова нашли следы крови.

Их обнаружил дед за камнями в полумиле правее от нас. Он пошел туда, исходя из собственного представления, куда мог пойти самец. Да, дед был настоящим охотником.

Затем мы медленно из-за твердой каменистой почвы одолели еще милю. Но дальше путь кончался. На твердом грунте следы не оставались, а крови нигде не было. Все высказывали разные предположения, куда мог пойти самец, но путей было много, а нам не везло.