Все туземцы уже вскочили, пожимали мне руки, тянули за палец. Потом мы заторопились мимо деревьев через овраг, к лугу. Мои глаза, мой мозг и все мое существо наполняла эта дивная чернота самца, изгиб его длинных рогов, и я благодарил Бога, что перезарядил ружье до его появления. Но это была эмоциональная охота, и я не испытывал гордости. Я был до такой степени возбужден, что целился не в определенную часть животного, а просто в него. Мне было стыдно, но этого никто не замечал, успех опьянил всех. Я предпочел бы идти медленно, но остальных нельзя было удержать, они неслись вперед, как свора собак. Когда мы пересекли луг, на котором впервые увидели антилоп, и подошли к тому месту, где исчез самец, трава там неожиданно оказалась очень высокой, выше человеческого роста, и мы стали двигаться медленнее. К ручью спускались два размытых, незаметных издали оврага в десять-двенадцать футов глубиной, и то, что на расстоянии представлялось гладкой, травянистой чашей, вблизи оказывалось неровной, хитро устроенной западней, где трава была по пояс, а то и накрывала с головой. Кровавые следы мы обнаружили сразу, они вели нас влево, через ручей и дальше по склону холма к началу долины. Я решил, что это следы первой антилопы, но круг был явно шире того, какой она описала, когда мы смотрели на нее сверху. Я поискал следы большого самца, но не смог их вычислить среди множества прочих следов, и понять, куда он скрылся, тоже нельзя было определить.

Все хотели идти по кровавому следу, и остановить их было так же трудно, как плохо натренированную собаку заставить искать мертвую птицу, а не рваться вслед улетевшей стае.

– Думи! Думи! – сказал я. – Кубва Сана! Самец. Большой самец.

– Да, – согласились все. – Вот! Вот! – Через ручей шел кровавый след.

Наконец я с ними согласился, надеясь отыскать обоих, понимая, что самка ранена тяжело, а самец может еще продержаться. Кроме того, вдруг я ошибаюсь, и тот крупный самец свернул в высокую траву и пересек здесь ручей, пока мы бежали по склону. Ведь я и раньше ошибался.

Мы быстро поднялись на холм и в лесу увидели обильные следы крови, свернули вправо и, карабкаясь по крутому откосу, среди скал спугнули черную антилопу. Она большими скачками понеслась по камням. Мне сразу стало ясно, что она не ранена, и, несмотря на темные, загнутые назад рога, я понял по темно-каштановому цвету шерсти, что это самка. Понял как раз вовремя: я уже поднял ружье, чтоб нажать на курок.

– Манамуки, – сказал я. – Самка.

М’Кола и два местных проводника это подтвердили. А ведь я чуть было не выстрелил. Не прошли мы и пяти метров, как спугнули еще одну антилопу. Но эта трясла головой и не могла скакать по скалам. Она была тяжело ранена, и я, тщательно прицелившись, выстрелил и избавил ее от мук, перебив шею.

Мы приблизились к антилопе. Она лежала на камнях, большая, темно-коричневая, почти черная, с красиво изогнутыми черными рогами, с белым пятном на носу и отметинами у глаз и белым брюхом. Но это был не самец.

Чтобы отмести все сомнения, М’Кола ощупал маленькие, недоразвитые соски, сказал: «манамуки» и печально потряс головой.

Это была та первая антилопа, которую Гаррик принял за самца.

– Самец там, внизу, – сказал я.

– Да, – согласился М’Кола.

Я решил, что надо выждать, пока раненый самец ослабеет, и тогда спуститься и найти его. За это время М’Кола сделает нужные надрезы, чтобы дед без него мог освежевать голову, а мы тем временем пойдем вниз искать самца.

Я сделал несколько глотков воды из фляги. После бега и карабканья по холмам я испытывал сильную жажду, да и солнце поднялось уже высоко и основательно припекало. Мы спустились по противоположному склону долины и внизу, в высокой траве, разбившись на группы, стали искать след самца. Но его нигде не было.

Сначала антилопы бежали стадом, и все следы перепутались или стерлись. Мы обнаружили пятна крови на траве там, где я ранил самца, потом они исчезли, потом появились снова там, где другой кровавый след – самки, свернул в сторону. Но дальше все следы расходились веером – звери врассыпную бежали вверх по долине и холмам, и разобраться здесь в следах было невозможно. Наконец я нашел брызги крови на травинке в пятидесяти метрах вверх по долине и сорвал ее. Это было ошибкой. Нужно было привести сюда остальных. Кроме М’Колы, никто уже не верил в раненого самца.

Его нигде не было. Он исчез. Растворился. Может, он никогда и не существовал? Как доказать, что это действительно был самец? Если б я не сорвал травинку со следами крови, я еще мог бы их убедить. Растущая – она была доказательством. Сорванная – она никому не интересна, кроме меня и М’Колы. Но больше я нигде не нашел следов крови, и следопыты работали без особой охоты. Единственный путь: обшарить каждый фут высокой травы, каждый фут земли в оврагах. Жара усилилась, и все работали без энтузиазма.

Подошел Гаррик.

– Все самки, – сказал он. – Никакого самца. Просто большая самка. Вы убили большую самку. А та, что поменьше, убежала.

– Слушай ты, безмозглый кретин, – сказал я и стал доказывать ему на пальцах. – Семь самок. Потом пятнадцать самок и один самец. Самец ранен. Тебе ясно?

– Все самки, – упорствовал Гаррик.

– Ранена одна большая самка. И один самец.

Я говорил таким уверенным тоном, что со мной согласились и возобновили поиски, но я видел, что вера в самца понемногу сходит на нет.

– Была бы со мной собака, – подумал я. – Всего одна хорошая собака.

Опять подошел Гаррик.

– Все коровы, – сказал он. – Очень большие коровы.

– Сам ты корова, – не выдержал я. – Очень большая корова.

Мои слова вызвали смех у вандеробо-масая, который до этого выглядел совсем убитым. Брат Римлянина вроде бы еще верил в существование самца. Муж красавицы, похоже, разочаровался во всех нас. Думаю, теперь он не верил и в убийство куду прошлой ночью. Впрочем, после моей сегодняшней стрельбы я не осуждал его.

Подошел М’Кола.

– Хапана, – сказал он мрачно. И прибавил: – Бвана, ты попал в этого самца?

– Да, – ответил я. На какое-то мгновение я даже усомнился, а был ли то бык? Но потом снова вспомнил густую, лоснящуюся черноту его шерсти, высокие рога, которые при беге он откинул назад, вспомнил, как он бежал, выделяясь среди всего стада, черный, как уголь, и М’Кола вслед за мной тоже увидел его в своем воображении, преодолев туман недоверия, обычного для дикаря.

– Да, – признал М’Кола. – Я видел. Ты его ранил.

Я все повторил:

– Семь самок. Убил самую крупную. Пятнадцать самок, один самец. Ранил самца.

На короткое время все опять поверили мне и продолжили поиски, но вера умерла под палящими лучами солнца среди колыхавшейся высокой травы.

– Все самки, – принялся за свое Гаррик. Вандеробо-масай кивнул с открытым ртом. Я чувствовал, что спасительное равнодушие овладевает и мной. Насколько легче отказаться от поисков под жгучим солнцем в этом голом овраге и не бродить по крутому скату. Я сказал М’Коле, что мы облазим долину с обеих сторон, кончим свежевать голову, а потом уж спустимся вдвоем вниз и найдем самца. Нельзя заставить других идти с нами, если они не верят в смысл поисков. У меня не было ни возможности, ни права приучить их к дисциплине. Я не мог пойти против закона и пристрелить Гаррика; в этом случае остальные продолжили бы поиски или разбежались. Думаю, продолжили бы поиски. Гаррика не любили. Он был по натуре вредитель.

Мы с М’Колой снова спустились в долину, обыскали ее вдоль и поперек, как охотничьи собаки, проверили все следы. Меня терзали жара и жажда. Солнце пекло не на шутку.

– Хапана, – сказал М’Кола. Мы не нашли его. Самец то был или самка, но наши поиски ни к чему не привели.

«Может, то была самка. Может, мы зря тратим время», – утешал я себя. Мы решили осмотреть еще один холм справа от нас, а после, покончив с поисками, взять голову в лагерь и узнать, что разведал Римлянин. Я умирал от жажды и выпил всю флягу. Мы знали, что в лагере воды достаточно.