– Дрянь дело, – сказал М’Кола.

Я наконец разогнул спину и присел отдохнуть в тени большого дерева. Казалось, я погрузился в водную прохладу, ветерок охлаждал кожу сквозь мокрую рубашку. Я непрестанно думал о самце. Лучше бы я промахнулся. А то ранил – и потерял. Он имел полное право уйти отсюда. Не в его правилах кружить на месте или возвращаться. К вечеру он умрет, и его сожрут гиены, или еще хуже – они нападут на него еще живого, перегрызут ему поджилки, потом вырвут внутренности. Первая же гиена, напавшая на кровавый след, не остановится, пока не нагонит раненого зверя. Потом созовет на пир остальных. Я чувствовал себя последним негодяем, ранив антилопу и не добив ее. Совесть моя спокойна, если я убиваю животное без промаха. Всем им предстоит умереть, и мое участие в ночной и сезонной охоте, происходящей во все времена, ничтожно, и я не ощущал своей вины. Мы съедали мясо и уносили шкуры и рога. Но этот самец черной антилопы вызвал у меня чувство вины. Кроме того, мне хотелось добыть его, страстно хотелось. Хотелось больше, чем я в этом себе признавался. Мы упустили его в самом начале, когда он упал. Нет, раньше. Лучшая возможность, о какой только может мечтать охотник, представилась мне, когда нужно было точно стрелять, а я послал пулю наугад. Это грубейшая ошибка. Только сукин сын мог прострелить зверю брюхо. Так бывает, когда человек слишком уверен в себе и пренебрегает тем, без чего хорошо дело не сделаешь. Что ж, мы потеряли этого самца. Да и собаку такую не найти, чтоб выследила его в этом пекле. Но это был единственный шанс. Я вытащил словарь и спросил деда, есть ли у них собаки.

– Нет, – ответил дед. – Хапана.

Мы описали большой круг, а брата и мужа красавицы я послал в другую сторону. Никаких следов и крови никто из нас не нашел, и я сказал М’Коле, что пора возвращаться в лагерь. Брат и муж отправились в долину за мясом убитой самки. Мы признали себя побежденными.

М’Кола и я впереди, а за нами и все остальные пересекли по самому солнцепеку равнину, потом сухое русло и, поднявшись по склону, очутились в прохладной тени леса. Мы шли по ровной, пружинистой, лесной тропе в веселых бликах солнечного света и, когда свернули, чтобы идти к лагерю напрямик, увидели примерно в сотне метров стадо черных антилоп, стоявших меж деревьев и смотрящих на нас. Я приготовился выстрелить и только высматривал лучшие рога.

– Думи, – прошептал Гаррик. – Думи кубва сана.

Я глянул в ту сторону, куда он указывал. Там стояла большая темно-каштановая антилопа с белыми пятнами на морде, белым брюхом, крепкая, с красивым изгибом рогов. Она стояла боком и, повернув морду, смотрела на нас. Я внимательно оглядел стадо, состоящее из одних самок, – видимо, это было то самое стадо, в котором я смертельно ранил самца, они перевалили через холм и снова обосновались здесь.

– Идем в лагерь, – сказал я М’Коле.

Когда мы тронулись, антилопы дружно побежали через тропу впереди нас. Каждый раз при виде хороших рогов Гаррик восклицал: «Самец, бвана. Большой, большой самец. Стреляй, бвана! Стреляй же, стреляй!

– Одни самки, – сказал я М’Коле, когда антилопы испуганно промчались сквозь пронизанную солнцем рощу.

– Да, – согласился он.

– Эй, дед! – позвал я. Он подошел.

– Передай голову проводнику, – потребовал я.

Дед опустил на землю голову антилопы.

– Я не понесу, – запротестовал Гаррик.

– Нет, понесешь, – сказал я. – Еще как понесешь!

Мы продолжили путь к лагерю лесом. Настроение у меня постепенно улучшалось. За все это время я ни разу не вспомнил о куду. А ведь они меня ждали в лагере.

Путь обратно показался мне очень долгим, хотя обычно, когда возвращаешься новой дорогой, он кажется короче. Я валился от усталости, голова была как вареная, а от жажды все внутри пересохло. Но вдруг стало прохладнее – солнце спряталось за тучи.

Мы вышли из леса, спустились на равнину и увидели колючую изгородь. Солнце так и не выходило, а вскоре все небо заволокли тяжелые, свинцовые тучи. Может, это был последний солнечный жаркий день перед дождями. Сначала я подумал: «Вот если б после дождя земля сохранила бы следы, мы могли бы выслеживать этого самца беспрепятственно», но, глядя на мохнатые тучи, так быстро затянувшие небо, вспомнил, что, если мы хотим догнать своих и провести машину десять миль по черным землям до Хандени, надо торопиться. Я указал на небо.

– Плохо, – согласился М’Кола.

– Поедем в лагерь бваны М’Кубва?

– Хорошо. – Потом энергично поддержав решение: – Н’Дио. Н’Дио.

– Едем, – решил я.

Добравшись до колючей изгороди и хижины, мы быстро сложили палатки. Посыльный из прежнего лагеря принес нам записку от Мамы и Старика перед их отъездом и мою москитную сетку. В записке сообщалось только то, что они уезжают, и пожелания удачи. Я напился воды, сел на бачок с бензином и взглянул на небо. Рисковать было нельзя. Если хорошо польет, мы и до дороги не доберемся. Если дождь застигнет нас в пути, мы не попадем на побережье до конца дождей. Об этом меня предупреждали и австриец, и Старик. Нужно ехать.

Решено так решено, и нет никакого смысла думать, как бы мне хотелось остаться. Дневная усталость помогла мне в этом. Наши вещи грузили в машину, и туземцы стали снимать мясо с палок, натыканных в золе.

– Ты не хочешь есть, бвана? – спросил меня Камау.

– Нет, – ответил я. И прибавил по-английски: – Слишком устал.

– Надо есть. Ты голоден.

– Позже. В машине.

Мимо прошел М’Кола с вещами, его большое, плоское лицо было опять непроницаемым. Оно оживало только во время охоты или от какой-нибудь шутки. Отыскав у костра железную кружку, я попросил его принести виски, и неподвижное лицо тут же расплылось в улыбке. Он вытащил флягу из кармана.

– Лучше с водой, – сказал он.

– Ах ты, черномазый китаец.

Все работали быстро; две женщины вышли из хижины и стояли в стороне, наблюдая, как носят и упаковывают вещи. Обе были красивые, стройные, смотрели робко, но заинтересованно. Римлянин еще не вернулся. Мне было неприятно уезжать, не объяснив причины отъезда. Римлянин мне нравился, и я питал к нему большое уважение.

Я пил виски с водой и глядел на две пары рогов куду, прислоненных к стене курятника. Рога плавными спиралями поднимались над белыми, хорошо вычищенными черепами, и эти спирали, расходясь в стороны, делали изгиб, потом еще изгиб, а потом заканчивались гладкими, словно выточенными из слоновой кости концами. Одна пара имела не такой большой размах, но была повыше. Другая, почти такая же высокая, была шире и тяжелее. Темно-каштановый цвет был очень красив. Я подошел и поставил свой «спрингфилд» к стене между рогами, и концы их оказались выше дула. Когда Камау возвращался от машины, я попросил его принести фотоаппарат и постоять около рогов, пока я сделаю снимок. Потом Камау по одной перенес головы к машине, такие они были тяжелые.

Гаррик громко и свысока говорил с женщинами. Насколько я мог понять, он предлагал им на что-то обменять наши пустые бачки от бензина.

– Иди сюда, – крикнул я ему. Когда он подходил, с его лица еще не сошло нагло-самоуверенное выражение.

– Послушай, – сказал я по-английски. – Если до конца поездки я не набью тебе морду, это будет чудом. Но если уж ударю, знай, у тебя не останется ни одного зуба.

Гаррик не понял ни единого слова, но тон мой был достаточно ясен. Я встал и жестом дал понять женщинам, что они могут взять безвозмездно бачки из-под бензина и ящики. Я бы, наверное, здесь все разнес, если б Гаррик стал к ним приставать.

– Полезай в машину, – велел я ему. – Нет, в машину, – повторил я, когда увидел, что он собирается сам отнести один бачок. Он покорно направился к машине.

Мы все сложили и были готовы ехать. Привязанные к багажу витые рога торчали над задним сиденьем. Я оставил для Римлянина деньги и одну из шкур куду. Потом мы все забрались в машину. Я сел впереди с вандеробо-масаем. Сзади сели М’Кола, Гаррик и гонец, оказавшийся из одной придорожной деревни с дедом. Сам дед примостился на багаже, под самой крышей.