Акцент, очевидно, ставится не на богословские споры, а на идеологическую экспансию. Как подчеркивал Хомейни: «Мы должны экспортировать нашу революцию по всему миру, должны отказаться от попыток прекратить ее распространение, ибо ислам не только не делает различий между мусульманскими странами, но и является защитником всех угнетенных». В итоге от страны потребуется вступить в эпическую борьбу с «Америкой, этим мировым грабителем», коммунистическими материалистическими сообществами в России и в Азии, а также с «сионизмом и Израилем».

Хомейни и его сторонники, революционеры-шииты, расходятся с суннитскими исламистами в том – и именно здесь суть их братоубийственного соперничества, – что верят, будто глобальные потрясения завершатся пришествием Махди[77], который вернется из «сокрытия» (он уже тут, но незрим) и примет полномочия сюзерена, каковые верховный лидер Исламской Республики временно отправляет в его отсутствие[78]. Президент Ирана Махмуд Ахмадинежад даже счел этот тезис достаточно разработанным, чтобы представить его на заседании Организации Объединенных Наций 27 сентября 2007 года:

«Без всякого сомнения, Обещанный, то есть истинный Спаситель, придет в этот мир. В единении со всеми правоверными, борцами за справедливость и благотворителями он построит светлое будущее и наполнит мир справедливостью и красотой. Таково обетование Божие; и потому оно будет исполнено».

Мировой порядок, предусматриваемый такой концепцией, опирается на важную предпосылку, как писал президент Ахмадинежад президенту Джорджу Бушу в 2006 году, – на всемирное признание единственно правильной религиозной доктрины. Письмо Ахмадинежада (обычно толкуемое на Западе как увертюра к переговорам) завершается словами «Vasalam Ala Man Ataba’al Hoda»; эту фразу сознательно оставили без перевода в опубликованном варианте. Она означает: «Мир только тем, кто следует истинному пути». Аналогичное по духу послание пророк Мухаммад в седьмом веке направил императорам Византии и Персии – стран, которым предстояло вскоре пасть под натиском ислама.

На протяжении десятилетий западные наблюдатели пытались выявить «глубинные причины» подобных настроений, убеждая себя и других, что откровенно экстремистские заявления следует трактовать отчасти метафорически и что отказ от прежней политики – примером которой может служить вмешательство США и Великобритании во внутренние дела Ирана в 1950-х годах, – откроет дорогу к примирению. Тем не менее революционный исламизм по сей день не выказывает ни малейшего стремления к международному сотрудничеству в западном понимании этого термина; и иранский клерикальный режим ни в коем случае нельзя представлять как руководство постколониального движения за независимость, терпеливо ожидающее проявления Америкой доброй воли. По мнению режима аятолл, спор с Западом не сводится к обсуждению конкретных технических уступок или формул; это конкуренция за мировой порядок.

Даже в момент наибольшего сближения (так все восприняли на Западе) – после заключения временного соглашения по иранской ядерной программе с пятью постоянными членами Совета Безопасности ООН и Германией – лидер Ирана Хаменеи заявил в январе 2014 года:

«Маскируя американские планы, некоторые пытаются скрыть их уродство, насилие и террор и продемонстрировать народу Ирана, что правительство Америки настроено благожелательно и человеколюбиво… Разве можно спрятать за гримом столь уродливую, уголовную физиономию?.. Иран не нарушит договоренностей, которые мы подписали. Но американцы – враги исламской революции, враги Исламской Республики, враги этого флага, который вы подняли».

Тот же Хаменеи высказался несколько более изящно в речи на Совете стражей конституции Ирана в сентябре 2013 года: «Когда борец сражается с соперником и вынужден прибегать к техническим уловкам, он не должен забывать, кто его соперник».

Подобное положение дел не обязательно сохранится. Среди государств Ближнего Востока Иран обладает, пожалуй, наиболее значимым опытом национального величия и наиболее долгой и проработанной стратегической традицией. Он сохранял свою культуру на протяжении трех тысячелетий, порою расширяя границы, за счет успешной многовековой манипуляции соседями. До революции аятолл Запад и Иран поддерживали взаимовыгодное сотрудничество на основе одинаково трактуемой концепции национальных интересов. (По иронии судьбы, возвышению аятолл на последней стадии этого процесса способствовало охлаждение отношений США с шахом – мы ошибочно посчитали, что грядущие перемены ускорят демократизацию и послужат укреплению американо-иранских связей.)

Соединенные Штаты и западные демократии должны стремиться к восстановлению сотрудничества с Ираном. Но нельзя строить сотрудничество на предположении, что их собственный позитивный опыт автоматически окажется актуальным для других обществ, особенно для Ирана. Надо допускать возможность того, что воинственная риторика основывается на истинных убеждениях и оказывает влияние на значительную часть иранского народа. Изменение тона – лишь первый признак возвращения к «нормальности», особенно с учетом того, что определения этой нормальности различаются столь фундаментально. Нельзя забывать и возможности того – и это весьма вероятно, – что изменения в тактике служат для достижения практически неизменных целей. Подлинное примирение Соединенные Штаты должны приветствовать и прилагать реальные усилия в этом направлении. Однако для успеха нужно четко понимать, куда именно мы движемся, прежде всего – по ключевому вопросу о ядерной программе.

Будущее ирано-американских отношений зависит – по крайней мере в краткосрочной перспективе – от разрешения во многом «технической» проблемы военного свойства. Когда я пишу эти строки, происходят потенциально эпохальные перемены в военном балансе региона и в психологическом равновесии. Это связано со стремительной эволюцией Ирана к статусу ядерной державы в ходе переговоров с постоянными членами Совета Безопасности ООН и Германией (П5+1). Остающийся в тени обсуждения технических и научных возможностей, этот вопрос на самом деле представляет собой фокус международного порядка, ведь речь идет о способности международного сообщества обеспечить соблюдение обоснованных требований на фоне поистине изощренного неприятия, о реальной готовности клерикального режима к сотрудничеству и о перспективах гонки ядерных вооружений в наиболее нестабильном регионе мира.

Традиционный баланс сил опирается на военную и промышленную мощь. Его возможно изменить только постепенно – или через завоевания. Современный баланс сил отражает уровень научного развития и может оказаться под угрозой вследствие каких-либо разработок на территории одного-единственного государства. Никакое завоевание не могло бы укрепить советскую военную мощь сильнее, чем стремление разрушить американскую ядерную монополию конца 1940-х годов. Аналогично, распространение ядерного оружия не может не отразиться на региональном балансе – и на международном порядке – и обернется целым рядом активных противодействий.

На протяжении холодной войны американское руководство строило свои международные стратегии в контексте внушающей страх концепции взаимного сдерживания: мы понимали, что ядерная война повлечет жертвы в масштабах, сопоставимых с гибелью человечества. Кроме того, руководство сознавало, что готовность пойти на крайние меры – хотя бы до определенного момента – имеет важное значение, если мы не желаем допустить, чтобы мир скатился в безжалостный тоталитаризм. Сдерживание в рамках этих «параллельных кошмаров» было возможно, поскольку на планете имелись всего две ядерные сверхдержавы. Каждая провела сопоставимые оценки рисков применения ядерного оружия. Но едва ядерное оружие стало распространяться по свету, политика сдерживания начала превращаться в фикцию, а сама концепция сдерживания утрачивала смысл. В современном мире уже очень сложно сообразить, кто кого сдерживает и на каких основаниях.