– Спасибо, – сказал он. – Дальше я сам.
– А может быть, лучше… – возразила было служанка.
Ратлидж посмотрел на нее сверху вниз:
– Ничего страшного. Мистер Уайет сам предложил мне поговорить с его женой, а беседовать в саду ничуть не хуже, чем в доме.
Его слова как будто успокоили горничную, и она ушла, а Ратлидж зашагал по дорожке к сараю. Услышав хруст его шагов по гравию, из сарая вышла женщина в сером рабочем халате и посмотрела на него, щурясь на солнце.
Узнав друг друга, оба удивились.
– Миссис Уайет? – спросил Ратлидж.
Она наклонила голову:
– А вы… инспектор Ратлидж? – Ему показалось, что она растерялась. – По-моему, муж сейчас занят в пристройке…
– Я пришел поговорить с вами.
Ее глаза потемнели.
– Вы не… Неужели нашли детей?
– Нет. Сегодня я здесь по другому поводу. Меня интересуют все пассажиры, приехавшие в Синглтон-Магна одновременно с миссис Моубрей и ее детьми. От мистера Уайета я узнал, что к вам в тот день, тринадцатого августа, приезжала гостья. Пожалуйста, расскажите мне о ней! – Ратлидж не сразу сообразил, что заговорил с миссис Уайет по-французски. Это казалось ему естественным. Однако на середине последней фразы он вдруг опомнился и перешел на английский.
– Да, к нам приезжала мисс Тарлтон из Лондона, – по-английски ответила Аврора Уайет. – Муж пригласил ее для беседы. Он хочет, чтобы она стала его помощницей. – Говорила она вполне свободно, хотя и настороженно. Ратлиджу казалось, что он улавливает малейшие оттенки ее настроения.
– Вы встретили ее на станции?
– Да, встречать ее поехала я. Саймон не смог – в последнее время он очень занят музеем.
Ратлиджу показалось, что он различил в ее интонации намек на иронию.
– Мисс Тарлтон долго пробыла у вас?
– Всего два дня.
– Кто отвез ее назад, на станцию? Вы?
– Ее должна была отвезти я, да. Но я задержалась на ферме… мне приходится ею заниматься, пока Саймон так занят музеем. Когда я вернулась, ее уже не было. Наверное, Саймон позаботился о ней вместо меня. Поезда не ждут телят, у которых случились колики. – Она криво улыбнулась.
– Да, не ждут, – ответил Ратлидж. Ему пришлось напомнить себе, что Аврора Уайет ничем не отличается от любых других свидетелей, которых ему приходится допрашивать. С другой стороны, он познакомился с ней раньше, чем узнал о ее причастности к делу – если, конечно, она к нему причастна. Поэтому она как будто получала преимущество. Как будто отношение могло измениться оттого, что они встретились на равных.
Аврора спокойно ждала. Ратлиджа поразила ее безмятежность. Она казалась предельно собранной и спокойной. И смотрела она на него спокойно, как будто изучала его. Время словно остановилось… Ратлиджу пришлось встряхнуться.
Почти все его знакомые француженки держались хладнокровно, а чувство собственного достоинства у них, казалось, было врожденным. Они без труда, живо поддерживали беседу, флиртовали, но вполне невинно. Стоявшая перед ним женщина отличалась от его знакомых. Она показалась Ратлиджу бездонным тихим омутом. Бездонным – но не безмятежным, нет.
«Она не убийца», – заметил Хэмиш, очевидно угадавший его настроение.
Аврора сняла садовые перчатки и через голову стянула халат.
– Весь день жду Саймона… Представьте, я даже забыла про чай. Хотите выпить со мной кофе… или, может быть, вина? Под деревом стоит стол. Сейчас позову Эдит. – Она наморщила нос. – До сих пор я так и не привыкла пить чай… Но я стараюсь.
Ратлидж вместе с ней подошел к застекленным дверям. От нее исходил едва уловимый аромат ландыша. Ратлидж понял, что это ее духи. Сначала ему показалось, что такой сладкий аромат не идет ей. Авроре следовало выбрать что-то более терпкое… или, во всяком случае, более броское. Но сегодня, в простом сером платье с поясом на пуговицах и отложным белым воротником, она выглядела совсем не броско, не вызывающе. Чем-то она напоминала квакершу.
Войдя в дом, она позвала Эдит, а его оставила в саду.
Хэмиш, который давно уже проснулся и беспокойно ворочался в голове Ратлиджа, напомнил ему, что он полицейский, сейчас на работе, и посоветовал держать голову на плечах.
Его слова оказались как нельзя кстати. Ратлидж подошел к маленькому столу и смахнул бабочку, сидевшую на ближайшем стуле. Интересно, что она подумала бы о своих ярких собратьях, приколотых булавками в застекленной витрине. Может, решила бы, что это послужит им уроком – нечего так откровенно привлекать к себе внимание?
Аврора Уайет вернулась; она села на стул напротив Ратлиджа.
– Эдит говорит, что вы уже побывали в музее. Что вы о нем думаете?
– Он… необычный, – осторожно ответил Ратлидж, немного подумав.
Она рассмеялась низким, грудным смехом, удивив его.
– Как это по-английски! – воскликнула Аврора. – Англичане – мастера преуменьшения, верно? – Она немного посерьезнела и продолжала: – Музей стал для Саймона смыслом жизни. Надеюсь, он знает, что делает, и не тешит себя иллюзиями.
– В каком смысле?
– Все его предки, все Уайеты занимались политикой. Так было на протяжении многих поколений. Все думали – как вы понимаете, до войны, – что Саймон тоже будет баллотироваться в парламент. С детства его ни к чему другому не готовили. Политика очень подходит к его характеру. Красивый, способный, он обладает природным обаянием и внушает к себе уважение. Но теперь он даже не вспоминает о политике. Говорит только о своем музее, о котором ему известно так мало. – Глаза ее потускнели. – Правда, за четыре военных года мы все стали другими. И он женился на мне, что было не очень-то мудрым шагом для политика. Жена-англичанка была бы безопаснее. Она… была бы более… комильфо.
Ратлидж не ответил, но неожиданно представил себе Аврору Уайет в окружении избирателей и избирательниц в тихом дорсетском избирательном округе. Кошка на голубятне…
– Насколько я понимаю, его второй дед был некоторым образом исследователем, ученым?
– Да, он много путешествовал в Тихом и Индийском океанах. Он завещал Саймону свои коллекции – наверное, надеялся, что внук выставит и прославит деда так же, как в свое время прославились Дарвин или Кук. Во Франции Саймон мне ничего о нем не рассказывал. И, только приехав в Англию, я поняла, что он относится к завещанию деда очень серьезно. Очень долго его коллекции хранились в Лондоне. И вдруг… Саймон ни о чем не желает слышать, кроме своего музея! – Она пожала плечами так, как это умеют только француженки, подняв плечи и склонив голову набок, как будто совершенно отказывалась понимать своего мужа. – Вот почему мне иногда кажется, что Саймон все равно считает себя обязанным угодить хотя бы одному предку… Если не Вестминстер, то хотя бы музей. По-моему, это очень печально. Вам так не кажется?
– А чего хочет сам Саймон Уайет?
– Ах! – с горечью воскликнула Аврора. – Если бы я знала, я была бы настоящей счастливицей!
Из дома вышла Эдит; она несла на подносе бокалы и бутылку вина.
– Кофе еще не готов, – сказала она с виноватым видом.
– Меня и вино устраивает, – ответила Аврора, наливая сначала Ратлиджу, а затем себе. Вино оказалось очень хорошим – сухим и идеальным для жаркого вечера. Аврора с улыбкой смотрела, как он пьет, потом спросила: – Вы, наверное, воевали?
– Откуда вы знаете?
Она склонила голову и, прежде чем ответить, некоторое время разглядывала его.
– Вы очень хорошо говорите по-французски. И умеете ценить хорошее вино. – Ратлидж понимал, что она не совсем откровенна с ним. Ей хотелось сказать что-то другое.
– Война – не вино и не иностранный язык, – грубее, чем собирался, ответил он. – Те четыре года были очень тяжелыми. Хорошо, что все наконец закончилось.
«Закончилось ли?» – эхом отозвался Хэмиш у него в голове.
– Закончилось, но не забылось, – проницательно заметила Аврора, глядя Ратлиджу в глаза и видя в них больше, чем он готов был ей открыть. – Да, я все понимаю. И мне довелось увидеть смерть и страдания… И моему мужу тоже. Я думала… было время, когда мне казалось, что он не переживет войну. Я наблюдала за ним и знала, что он ждет смерти. Иногда это значит, что так все и будет. Подобно многим его сверстникам, которые записывались добровольцами, Саймон не понимал, что он смертен. Война казалась ему игрой… Немного повоюет и вернется в Итон. А когда он понял, что война совсем не игра, было уже поздно. Ему оставалось только одно: сражаться и ждать, когда за ним придет смерть. И даже смерть его подвела. Иногда мне кажется: те, кто остался в живых, чувствуют себя виноватыми, потому что они выжили, а другие многие умерли.
