«Да, Аллочка, был такой. Я у него на первом курсе вела — так-то не помню его, столько их прошло, лица не остаются. А фамилия осталась. Его, кажется, отчислили потом, курса с третьего, — пропускал много, вроде бы на соревнования ездил, спортсмен, — а потом восстановился и закончил. Я почему запомнила — рассказывали, что он бандитом стал, и не простым, а чуть ли не крестным отцом, как у Марио Пьюзо, помните, как им раньше студенты зачитывались? Представляете, наш выпускник — и главарь банды?! Вот ведь мир куда катится! Дипломатами становились, писателями, журналистами, чиновниками высокого ранга — а тут бандит. Про него потом в газетах писали, что он чуть ли не убил кого-то, что в тюрьме сидел — представляете? Может, конечно, и неправда — сейчас газетам верить нельзя, им бы лишь что пострашнее написать. Помните Дину Иосифовну с кафедры стилистики, она на пенсию ушла в девяносто втором — она мне как раз рассказала, созваниваемся мы с ней, две старухи. Она все газеты читала и где-то и увидела статью про него. Что он бизнесмен известный, концерты организует — а вдобавок бандит. Куда мир катится? Да, его убили самого потом — представляете, Аллочка?»
Ей стало неприятно, когда она услышала это. Вспомнился сразу этот Геннадий — который вел себя как настоящий бандит, грубый, жестокий, безжалостный, и его шутка насчет Ваганьково ее коробила до сих пор, она не видела в этом ничего смешного. Вспомнилось то, как познакомились с Андреем — когда он прятался в ее подъезде и она его приняла за самого настоящего преступника. Вспомнилось, как он ударил того водителя, который подрезал их, из-за которого они чуть не попали в аварию. И машина вспомнилась, большая черная машина, к которой он подходил на Арбате и которая стояла потом у его дома, когда они приехали к нему.
Но даже тогда, еще до того, что случилось со Светкой, она сказала себе, что, как всегда, сгущает краски — просто потому, что, как справедливо заметил Андрей, каждого человека на хорошей машине она воспринимает как мошенника, вора или бандита. Ведь он ей объяснил, почему оказался в ее подъезде, и про Геннадия этого сказал со смехом, что друзей не выбирают. А то, что он понервничал, когда их подрезали, — тоже понятно, они ведь в аварию могли попасть. А то, что у него оружие — он сам ей говорил, что есть разрешение, он ведь его сдавал тогда в казино, значит, все официально. К тому же он говорил еще, что бизнес — занятие опасное, а он ведь наверняка преуспевает, значит, и враги есть, отсюда и оружие. И даже если он и вправду знаком с какими-то темными личностями — да и Сергей ей говорил не раз, что весь российский бизнес криминальный и деньги не просто так даются, — ну и пусть.
А уж сейчас, после того как он так помог ей со Светкой — привез врача, и заплатил ему, тот уж точно не бесплатно приезжал, и ждал его в машине, не поднимаясь, и даже ей не перезвонил, все узнав от самого доктора, не желая выслушивать ее благодарности, боясь скомпрометировать ее, потому что знал, что в такое время к телефону подойти может муж… Да ей абсолютно все равно было сейчас.
Да и если честно, он не похож был на преступника. Он даже на карикатурного нового русского не был похож. Он никогда не говорил о деньгах и никогда не бросался ими, показывая, что у него их слишком много, стараясь произвести на нее впечатление. Он никогда не хвалился ничем, никогда не подчеркивал, как хорошо живет, не говорил, что все может, что все грязь, в то время как он человек. Поэтому, хотя он и принадлежал к тем, о ком рассказывали анекдоты, кого ненавидели, боялись и презирали такие, как она, — на самом деле он был другим. И потому ей в принципе было все равно, кто он, — она знала для себя, какой он, и это было самое главное.
Вот так примерно она думала в тот день, когда ждала его звонка после отъезда врача — и задремала, кажется, у телефона. Жутко обрадовавшись, когда он позвонил наутро — сразу отметя ее благодарности. «Алла, давай об этом не будем — я ведь не благодарю тебя за то, что ты мне тогда помогла, правда?» И с тех пор каждый день звонил, предварительно спросив разрешения, — буквально на пару минут звонил, справлялся о Светкином здоровье. И врача к ней еще привозил, снова ждал его внизу — хотя в этом уже нужды не было, температура у Светки была нормальная, вид такой, что хоть завтра в школу.
А она — она ждала только, когда сможет выйти на работу, оставив с практически выздоровевшей Светкой мать. Когда встретится с ним — и не потому, что он на этом настаивает, он понимает, что сейчас она должна быть дома, а потому, что этого хочет она сама.
И тут вдруг началось в воскресенье это. Не вдруг, конечно, — она просто забыла, что это должно начаться. Она никогда не отмечала как-то, потому что дискомфорта особого не чувствовала и, признаться, была в шоке, потому что ждала его звонка. Сама сказала, что в воскресенье тоже можно звонить, ничего страшного, и рассчитывала, что в понедельник они встретятся наконец, а тут… И хотя пыталась объяснить себе, что это не помеха для встречи, растерялась, когда он позвонил все же, выдавила с трудом фразу насчет плохого самочувствия, но, естественно, дав понять, что ждет его после занятий. Забыв обо всем, когда увидела его, и вспомнив, только когда они дошли до ресторана.
— Чего-нибудь выпьешь? — Он улыбался ей, улыбался так, словно был ужасно рад ее видеть после двухнедельного почти перерыва. А она, вспомнив, уже не улыбалась. Думая, что вдруг он не понял, что именно она пыталась ему объяснить, вдруг он ждет, что они поедут к нему, — думая, как он отреагирует, когда поймет наконец. Если она сможет это объяснить.
— Если честно… — Она замялась, размышляя, правильно ли будет сказать ту фразу, которая выстроилась вдруг в ее голове. — Если честно, я предпочла бы ваш коньяк — но дело в том, что…
— Ну, значит, в другой раз. — Он продолжал улыбаться. — Алла, ты ведь не думаешь, что это главное, а? Мы с тобой встретились, сидим здесь, лично мне все это очень приятно — и хотя жаль, что мы не можем выпить коньяка, но ведь мы не в последний раз встречаемся, правда?
Господи, а она, дура, боялась — а он все понял. Понял и сказал то, что было так важно для нее — что для него главное ее общество, а не то, что происходит в постели. И вот тогда она улыбнулась — глядя ему в глаза и зная, что скажет сейчас, и не стесняясь этого, потому что он заслужил эти слова.
— Мне тоже жаль, Андрей. — Она впервые говорила такое мужчине, тем более в лицо. — Поверьте, мне очень жаль…
— Взаимно, — откликнулся он легко. — Конечно, твое самочувствие не помеха в принципе — ты сама знаешь, по-разному можно. Ты так меня целовала тогда — я чуть не умер. А твоя попка — просто мечта…
Он прикрыл глаза, а когда открыл их, на лице было разочарование, притворное, но показавшееся ей отчасти искренним.
— Ладно, что об этом — это как голодному тарелку с деликатесами показывать, чтобы можно было посмотреть, понюхать, — а потом унести. Знаешь, я когда-то буддизм изучал, читал всякие книги, так там упражнение такое было — пить чай из пустой чашки. Так что буду на тебя смотреть и пить — ты не против?
Она кивнула смущенно, а где-то через час, поев и выпив бокал вина, заказав второй, который вот-вот должны были принести вместе с кофе, уже решилась. Потому что видела, что он хочет, чтобы это произошло, очень хочет, видела, как он смотрит на нее, и на лицо, и на грудь, — и пришла к выводу, что ничего страшного в этом нет в конце концов. Наверное, нет. Хотя не подтолкни он ее, совершенно случайно, может, все произошло бы по-другому.
— Алла, ты, наверное, торопишься? — спросил, посмотрев на часы, уже сказав официантке, чтобы принесла счет. — Я понимаю, у тебя же Светка еще болеет. Сейчас отвезу — кофе выпьем и отвезу…
— Но я не тороплюсь, — выпалила суетливо, поправляясь, улыбаясь ему двусмысленно. — Господи, Андрей, я так устала сидеть дома, что я никуда не тороплюсь. И мне ведь тоже приятно здесь, как и вам. И вообще, скажите — чего бы вы хотели сейчас больше всего. Только честно?