Даже пожрать приготовить не может — вроде пацаны жратвы навезли полный холодильник, а как-то захотел пожрать, так Танька такое говно дала, что блевать впору. Потом сказал им, чтобы чего попроще купили — пиццы всякой, такого, чтобы готовить элементарно, — так даже пиццу умудрилась подпалить, камень получился обожженный. Хорошо хоть, аппетита нет — считай, две недели вискарем и питается, второй ящик «Блэк лейбла» к концу подходит. С утра принимал граммов сто и целый день понемногу кайф поддерживал. И вроде и не трезвый, но и не пьяный. Кокса бы, конечно, — но об этом пацанов просить не хотелось.
Зазвонил телефон — не мобильный, ее, — и Танька подскочила с такой скоростью, словно только и ждала, что кто-то позвонит, словно зверела от скуки, сидя с ним.
— Алло? Кто? Да-да, ну конечно, помню. — Она краем глаза посмотрела на него нерешительно и, убедившись, кажется, что он не слушает, продолжила все тем же радостным до ужаса голосом: — Ой, я не знаю — так неожиданно. Нет-нет, я не одна — у меня… подруга вот заехала, сидим с ней. Я перезвоню, хорошо? Прямо через две минуты и перезвоню. Сейчас запишу… Ой, представляешь, Андрюш, это из журнала одного, сняться предлагают. — Танька затараторила так быстро, и глаза бегали, но он и до этого все уже понял. — А про подругу я так — чтоб не подумали чего. Мы ж сегодня никуда все равно не поедем, да, Андрюш? Я, может, тогда позвоню им, подъеду сейчас — раз все равно дел нет…
Он мотнул головой.
— Давай…
Она выскочила в соседнюю комнату — хорошо, двухкомнатную ей снял, так бы точно уже е…нулся, если бы в одной комнате с ней сидел все это время, — и голос, доносившийся оттуда, ясно показывал, что никакой это не журнал ни хера, а мужик какой-нибудь, приглашающий ее в кабак. Видать, даже домой собирался заехать — с чего бы еще начала про подругу лепить? Значит, не в первый раз звонит и здесь уже, может, бывал, может, и трахал уже. Сомнений не было, даже лень было поднимать трубку и слушать, о чем они базарят. Он уже стопроцентно знал, что она трахается где-то на стороне и ходит с мужиками по кабакам, — телефон в ее отсутствие частенько позванивал, и хотя он не подходил, но слышал, что наговаривают ей на автоответчик.
Но почему-то его это не задевало. Еще месяц назад побеседовал бы с ней предметно или проследил бы до кабака и начистил бы рыло тому, с кем она там сидит, потому что счел бы это оскорблением. А тут по фигу стало. И потому, что другое в голове, и потому, что надоела.
Первые дня три еще ничего было — сказал, что проблемы серьезные, надо отсидеться, и она обрадовалась даже вроде, от него ни на шаг, все расспрашивала, с сочувствием своим лезла, успокаивать пыталась — хотя видела, что ему это на х…й не надо, да и все равно ей ни слова, разумеется, не сказал. Сказал только, что партнер подвел, навел милицию, вместо того чтобы долг отдавать, — примерно то же, что говорил когда-то Алле.
Когда приехал к ней, думал, что самое правильное решение нашел. Тем более не звонил ей давно, а был в последний раз в конце декабря — так она счастлива была вроде, что объявился, все время рядом крутилась. Чего сделать, чего принести, только скажи — такая заботливая, е…нешься просто. У нее месячные были, когда он приехал — так она сама крем принесла, хочу, мол, в попку, хотя до этого отнекивалась всегда. В общем, первые три дня только пили и трахались — под непрестанную Танькину болтовню.
Может, надо было ей чего пообещать — туманно так, в будущем, — но он молчал. И Танька поняла, видать, что ее базары ему не интересны, и покупать он ей ничего не собирается, и на какие-нибудь Багамы тоже не свозит, и жениться на ней не планирует — надо же, какая х…йня может в бабью башку влезть, — и обиделась. Как-то глупо обиделась… то дуется, то заново начинает о том же, словно понять никак не может — ну точно башка пустая. Скажи он ей, что ладно, купит ей «поло», о котором она жужжит все время, — вот кончатся проблемы, сразу купит, — визжала бы от восторга все две недели. Но он не говорил — не из жадности, из принципа. Пусть научится, сучка, вести себя нормально — видит же, что проблемы, так чего лезет, подождать, что ль, нельзя?
Так что дня через три Танька заскучала — заявив, что больше дома сидеть не может и так на работе отпрашивалась. Он-то знал, что работы толком у нее нет — так, время от времени, если подвернется что, — но молчал. Решил, что пусть сваливает лучше куда-нибудь, пока не зае…ала окончательно. Поначалу говорил себе, что зря он на Таньку гонит — просто привык все время делать что-то, куда-то ездить, всегда пацаны кругом, мобильный звонит. А телки были только на вечер и на ночь — когда особо не до слов, когда сходишь куда-нибудь, а потом в койку. А теперь от непривычного безделья и кажется, что и с ней тоска. Но потом решил, что не в этом дело — а просто в том, что пустая Танька.
Да и достала она за это время — неаккуратностью, вечно грязными белыми носками, тем, что с утра не накрашена, только если собирается куда, так, словно его мнение ее не интересует или специально проверяет его реакцию на повседневную, так сказать, жизнь. Тем, что ломала сигареты в пепельнице, засыпая ее табаком, и бросала туда же яблочные огрызки, и роняла крошки на пол, когда ела. Да, в общем, всем бесила — внезапно острыми коленками, тем, что часами сидит в ванной, и непрекращающимся трепом, естественно.
В общем, ему же лучше было, когда она сваливала — лучше уж одному, чем с ней. Что была она рядом, что нет, все равно возвращался мыслями к той стрелке и той ситуации, которая сложилась после нее, — не к самым приятным мыслям, короче. Может, потому и был все время под кайфом.
От Голубя он знал, что происходит. Тот, правда, сам тоже не светился по совету Корейца — вместе с Толстым отсиживался на хате у пацана одного, — но в город выбирался и дела кое-какие делал по мелочи. Это Голубь ему номер мобильного поменял и к Танькиному дому пацанов надежных подогнал, чтоб сидели у подъезда в тачке и, если что, делали, что скажут, — за продуктами ездили, еще чего. Голубь его загранпаспорт к Константину отвез и привез вчера с проставленной шенгенской визой, а штатовская у него и так была, на три года. И Аллин паспорт заодно привез — в котором Костя тоже шенгенскую шлепнул, как он его давно еще просил, еще когда притащил ее туда. Думал Голубя к ней послать — пусть отдаст ей, — но потом забыл. Уж больно херовые новости Голубь доставил вместе с паспортом, ну совсем херовые.
Так что Пашка на контроле был — и это был единственный плюс, единственная нормальная весть. Все-таки надежный пацан Пашка — Кореец ему тоже посоветовал затаиться на время, все ж знают, что он у Лешего правая рука, и догадаться, что он тоже в перестрелке участвовал, не так уж сложно. А он ни в какую. Не высовывался, правда, особо — если надо было куда-то пацанов отправить, сам не ездил, через Сашку Хитрого и Ваську Крючка действовал, еще двух Андреевых бригадиров. Но к Таньке приезжал сам — в первый раз прямо на третий день после всего и приехал, еще смеялся, что улегся на заднее сиденье в джипе, не то ведь будешь просто сидеть и в окно смотреть, так рядом на светофоре тачка с пацанами Трубы тормознет. Так что не труханул Голубь. И кажется, даже еще больше Андрея зауважал после той стрелки — и без того предан был всегда, а тут смотрел так, словно не провалом кончилась стрелка, а полной победой.
Хотя какая там победа — четыре трупа и несколько раненых с той стороны, Коробок и двое раненых с этой. Голубь узнал, что, когда менты примчались, кроме тачек расстрелянных — три джипа тех и «ниссан» Коробка, — нашли еще трупы Черного, трех людей из его охраны и то ли трех, то ли четырех раненых. Тачки им все пораскурочили, когда стрельба была, — видать, те, кто уцелел, двое или трое, сколько их там было, ноги сделали. Бросили своих — и ноги. А пацаны, которые по ним шмаляли из тачек, своих раненых увезли, задело двоих, но Голубь сказал — несильно. Так что следов никаких не оставили сами — джип Коробка на него был оформлен, ну так помер Коробок, а в остальном ищи сколько хочешь, хер найдешь.