У меня с собой бабки были, трешка примерно, — думаю, может, вынут и отпустят? А потом смотрю, вроде больно много их там, тут трешкой не обойдешься. Тем более они, видать, решили, что, раз с Германа триста штук трясут, у него бабок лом, им всем хватит. Я посмеялся еще — думаю, ведь просекут через пару дней, что он пустой, они ж башку ему оторвут, пидору.
А у меня еще ствол с собой — с разрешением, все дела, ты ж знаешь. А потом прикинул, что, может, они решили валить, если дернусь, — сначала шмальнут, потом будут разбираться. Я, короче, ствол за мусоропровод засунул, двумя этажами выше, и обратно на шестой. Бляди эти все бегают внизу — чую, кранты. Думал по квартирам пройтись — помогите, мол, люди добрые — а потом решил, что один хер не пустят. Да и че говорить — пустите воды попить, не то так жрать хочется, что переночевать негде?
Кореец понимающе прикрыл глаза, и он замолчал, решив, что устал Генка, надо отдохнуть ему дать. И отвернулся, глядя в окно, а когда повернул голову через какое-то время, увидел, что тот выжидательно смотрит на него.
— Решил — кранты?
— Ну. Была мысль, что эти побегают под окнами и отвалят, — а вроде я минут двадцать уже в подъезде, а они все здесь кучкуются. И тут лифт снизу пошел. Я стремался долго у окна стоять — хер их знает, засекут еще — и не видел, кто вошел в подъезд-то. Стою между этажами, чтобы рвануть туда или туда, смотря где встанет. И точно — на шестом и встает. Женщина с дочкой — приятная такая, все дела. Ну, думаю, или она спасет, или менты примут. А я при костюме, при галстуке, пальто белое, рожу сделал посолидней — вспомнил, как интеллигентом был, три года ж в институте проучился. Она меня заметила, а я к ней спускаюсь и вежливо так — извините, мол. Вижу, она застремалась, дочку в угол запихнула, сама на меня косится и ключ в дверь…
Он задумался вдруг, не замечая, что взгляд Корейца, внимательно посмотревшего на него при слове «женщина» — не «баба», не «телка», а именно «женщина», — стал еще внимательнее. Задумался о том, что белая мебель в комнате и синяя лампа выглядят как-то по-больничному, и свет такой мертвенный на всем лежит, затягивая синей пленкой. О том, что делает Кореец, когда лежит тут один — непробиваемый, непроницаемый, как всегда, непонятно о чем размышляющий, — когда смотрит в окно, разграфляющее небо. О том, что он странно смотрится на глаженой белой простыне — сам белый становится, а золото на мощных руках поблескивает тускло и погребально. Только вот глаза те же — залитый в узкие щелки черный чугун.
— Ну и чего, Андрюха?
— Ну чего — пустила. Я и так, и так, снизу менты уже идут, сверху вроде тоже голоса слышны. А я ей все рассказываю — видите, мол, я нормальный человек по жизни, а эти сами знаете кто, а я не бесплатно, заплачу. Думал ей намекнуть, что не пустишь, мол, друганы мои на тебя обидятся, а у тебя ж ребенок, — и чего-то не стал. Рот уже открыл — а не стал. А тут она и впустила…
Вот такие дела, — продолжил, помолчав задумчиво. — Три часа у нее просидел, с телефона не слезал. Отзвонил кому надо, чтобы с мусорами решали, адвоката выцепил, чтоб готов был. А через три часа пацаны подъехали, покатались поблизости, а потом джип подогнали задом к подъезду, вплотную, — а я из двери прям в багажник, постелили мне там, чтоб почище. Обошлось, короче. Пацанов, которых приняли, отпустить должны к вечеру, завтра утром максимум. Говорят, час пролежали на снегу, эти их еще ногами пинали, они ж смелые, твари, когда их толпа. Тачку мусора забрали, точно поуродуют ее, падлы. Да и хер с ней, не моя ж, на время взял, все равно новую собирался брать. «Бээмвуха» один хер не новая — да и не люблю я их, я ж по «мерсам» больше. Вот закончится все — пятисотый возьму…
— А че с коммерсантом делать думаешь? — Голос Корейца звучал скучно, промежду прочим как бы спросил.
— Че с ним, крысой, делать? Валить пидора надо, че еще! Прикинь — меня бы приняли?
— Ну че ты гонишь, Андрюха! — тихо, но внушительно произнес Кореец. — Да с ним че случись, тебя ж примут. Тебе охрану ему нанять надо, тех же мусоров — есть завязки? Найми ему охрану, сам плати, месяц-два. Не меньше. А то эти, кто тебя принимать приезжал, просекут, что он пустой, и грохнут — а на тебя стрелку переведут. Понял? Да, так че с бабой этой, которая тебя впустила?
— А че с ней? Ничего. Посидел и ушел, — быстро ответил Андрей, явно комкая разговор, не замечая остановившихся на нем равнодушных глаз Корейца, в которых давно знающий его человек мог бы увидеть заинтересованность. — Да ладно, че о ней — больше не о чем, что ли?
— Доброе утро, Алла…
Сказано было тихо, но так неожиданно, что она вздрогнула, отшатываясь от машины, мимо которой проходила, из которой и донеслись слова.
— Извините, что напугал, — я не хотел…
Господи, опять этот тип! Она узнала его сразу, с первого взгляда, через секунду после того, как повернула голову к машине. Глупо было так себя вести, так пугаться, и она разозлилась на себя, а потом на него. Чего ему надо опять, на каком основании он караулит ее в полдесятого утра у подъезда? А если бы Сергей был дома и увидел это из окна? А что, вполне возможный вариант — он изредка остается дома или едет на работу попозже.
Правда, она прекрасно знала, что он никогда не смотрит в окно, когда она выходит, — он слишком занят, вечно думает о чем-то, вечно у него какие-то звонки, дела разные, — но сейчас почему-то решила, что он мог бы ни с того ни с сего изменить своей привычке и посмотреть на выходящую из подъезда жену. И что бы он подумал, интересно? Так что оставалось только радоваться, что сегодня он уехал как всегда, в восемь, захватив с собой Светку, чтобы закинуть ее по пути в школу.
— А, опять вы? Вам что, снова необходима моя помощь? — спросила язвительно, пряча испуг и последовавшую за ним злость, распаляясь от его кивка, которым он ответил на предложение о помощи. — А где же ваш почетный эскорт в масках — вот-вот появится? Я понимаю, что вам, наверное, у меня понравилось, но всему есть предел. К тому же я не в состоянии посвятить свою жизнь вашему спасению. У меня есть работа, ребенок и муж, так что, может, вам выбрать кого-нибудь другого, кто мог бы постоянно сидеть дома и прятать вас от милиции?
Она произнесла такой гневный монолог, а он улыбался. Сидел, опустив стекло, в большой черной машине, наверное, очень дорогой, и улыбался. И в улыбке не было обиды, и похоже было, что ему на самом деле весело — в отличие от нее. Она тут распиналась как дура — причем говорила так подчеркнуто вежливо, как обычно со студентами, с которыми привыкла держать дистанцию, выражаясь официально и порой даже, может, выспренно, — а он нагло улыбался.
— Кстати, а что вы вообще тут делаете?
— Дышу воздухом. Тихо тут у вас, воздух чистый, машины не ездят — вот приехал подзарядиться кислородом, врачи советуют.
Смотри какой остроумный! Ей захотелось сказать ему что-то такое — что-то такое едкое, что стерло бы улыбку с его лица. Которое кто-то, наверное, назвал бы интересным — Ольге, единственной подруге, с которой работали вместе, он бы точно понравился, — холеное, модно небритое, интеллигентное вроде, но одновременно наглое, с тенью самоуверенной ухмылки.
— Да, работа у вас нервная, о здоровье заботиться надо. Кстати, а бегать по чужим подъездам вам тоже врачи посоветовали?
Он неожиданно радостно кивнул, улыбка сделалась еще шире.
— Работа нервная, это точно. Но плюсы есть — с вами вот познакомился…
Сильный порыв ветра ударил ей в лицо, заставив схватиться рукой за чуть было не отправившуюся в свободный полет шляпу, и сумка тут же соскочила с плеча, и одна перчатка упала в снег, превращенный в грязь чьими-то шинами, может быть, даже его. Ей стало неприятно, потому что она была вынуждена проделывать перед ним столько неуклюжих лишних движений — а он наблюдал за этим, сидя в теплой машине, из которой чуть слышно доносилась музыка. И ни ветер, ни грязь его не беспокоили.