— Куда прикажете?
— До «Полежаевской».
Он кивнул, передвинул какой-то рычаг внизу — и черная громадина легко, без судорожного хрипа и нелепых рывков, поползла вперед. Она делала вид, что изучает машину — хотя в машинах не разбиралась и они ей были неинтересны, — потому что иначе надо было бы о чем-то говорить. И не заметила, как в конце дома к автомобилю пристроились два джипа, приклеились словно.
— А дочка у вас симпатичная, — заметил он неожиданно. — Сколько ей?
Она вздрогнула, испугавшись вопроса, и покраснела услышав:
— Алла, за кого вы меня принимаете?
— Да я не…
— Я понял. — Он так охотно согласился, что румянец на щеках стал еще жарче. — Бандит и насильник, охотящийся на больших дядей и маленьких девочек. Не могу сказать, что вы мне польстили. Ну почему, если человек ездит на «мерседесе», значит, он ужасно плохой? Скажите, если я пересяду на «Жигули», я наконец покажусь вам хорошим?
Она поняла вдруг, что это и есть тот самый хваленый «мерседес», ставший уже притчей во языцех, каким-то символом прямо. Когда она слышала на работе или от Сергея это название, с соответствующим оттенком, естественно, то сразу представляла нечто невероятное — типа унитаза из золота. А это была просто красивая машина — без бара, холодильника, телевизора, просто очень комфортная, роскошно отделанная внутри и снаружи. И все.
— Не думаю, что для вас это так важно…
Он промолчал, и она покосилась на него, увидев на лице все ту же улыбку.
— Вы на работу? Может, я подожду, пока вы закончите? Новый год можно начать отмечать днем, а потом я вас отвезу домой. Обещаю вести себя прилично — не напиваться, не колоться, не приставать, не сквернословить, не стрелять в официантов, барменов и крупье, не давить потом прохожих, не уезжать от милиции и опять же не скрываться в вашем подъезде. Идет?
Она рассмеялась — легко и естественно, потому что ей и в самом деле стало смешно.
— Так что насчет моего предложения, Алла?
«А почему бы и нет?» Консультация максимум на час, в двенадцать-полпервого она уже свободна, и что такого в том, что она съездит с ним куда-нибудь? Мысль показалась логичной и приятной — но она тут же спохватилась, беря себя в руки, переносясь из этого ирреального мира в мир реальный, в котором ей нечего было делать рядом с этим.
Так не хотелось уходить даже мысленно из этой большой теплой уютной машины, подчеркивающей свою обособленность затемненными стеклами — и расслабившей ее настолько, что какие-то идиотские мысли полезли в голову насчет ресторана. Она сказала себе, что прежде всего не надо было вообще к нему садиться, и, заледенев внутренне, покачала головой, зная, что он увидит этот жест.
— Жаль. — Он сказал это спокойно и вполне искренне, словно вправду сожалел. — Может быть, в другой раз — завтра, послезавтра?
— Нет, я же вам уже говорила. — Она отвернулась от него, глядя в окно, злясь на себя за неспособность выбрать правильную линию поведения, — и на него, конечно, тоже. Метро показалось справа, четко обозначив незажженной днем буквой «М» границу между двумя мирами. И она подумала почему-то, что сейчас он намеренно проедет мимо, как бы не заметив, и будет ждать, не заметит ли она, и если она заметит, будет деланно сокрушаться, говоря, что теперь придется довезти ее до самого института. И будет всю дорогу уговаривать передумать насчет ресторана. Но он притормозил, в который раз опровергнув ее представления о нем. И она растерялась даже, не ожидая этого, уже готовая дать себя довезти до Иняза.
— Спасибо, что довезли, — произнесла наконец. — Спасибо — и с Новым годом.
— Взаимно.
Он сделал движение, и что-то мягко опустилось ей на колени — ярко-желтая коробка в золотой горошек. Она резко раздвинула ноги, и это глупо было — ну что он, собственно, мог положить ей на колени? — и, наверное, не слишком пристойно, но коробка все равно не скатилась на пол, зацепившись прямоугольным своим телом за край пальто.
— Алла, это ужасно, — произнес он с насмешливой укоризной. — Мало того, что вы отказываетесь отметить со мной Новый год, мало того, что не даете довезти вас до работы, так даже духи не хотите взять.
— Нет-нет, я не могу! — Она ненавидела себя в эту минуту за вырывавшийся из нее лепет и его — за то, что она лепетала в его присутствии.
— Жаль, мне показалось, что они бы вам пошли. Представляете, я вчера вечером в «Пассаже» весь отдел на уши поставил. Кучу тестеров перенюхал, домой приехал, а от меня пахнет так, словно я в перестрелку в парфюмерном попал. — Он говорил, весело глядя на нее, явно пытаясь ее расслабить, заставить сменить тон. — Еле доехал, между прочим, — надышался, как токсикоман. Они бы правда вам пошли. Диор, «Дольче вита» — все говорят, что очень хорошие.
— И кто это говорит — ваши знакомые девушки? Кстати, может, вы скажете наконец, что вам от меня надо — тем более что у вас, в чем я не сомневаюсь, масса консультантов женского пола по духам, женскому поведению и… и многим другим вопросам?
Она не контролировала себя, и вела себя как дура, и говорила совсем не то, что сказала бы, будь она в спокойном состоянии. И когда он тихо рассмеялся, резко повернулась к дверце, отыскивая ручку, желая выскочить побыстрее и перестать наконец быть той идиоткой, которая все это ему сказала и испугалась духов так, словно это была бомба.
— Я помогу. — Он перегнулся, не касаясь ее, открывая дверцу, но она не выходила почему-то. — А насчет консультантов вы правы — их хватает. Но я хотя бы не женат — а вот вы замужем…
— Так что вам от меня надо? — Ответ на вопрос, заданный повторно, казался ей сейчас очень важным.
— Вы красивая женщина, Алла, и вы мне нравитесь. — Она повернулась к нему и потому увидела, что улыбка на его лице стала чуть послабее и что говорил он серьезно. — И мне было бы очень приятно куда-нибудь с вами сходить. Намного приятнее, чем с моими, как вы говорите, многочисленными консультантами. Так что мне жаль, что вы отказались — но тем не менее рад был вас увидеть. До свидания…
— Прощайте!
Она вылезла из машины, опять не заметив прилипших к «мерседесу» джипов. И пошла к метро не оглядываясь. Но не спеша — не торопясь пересечь обозначенную буквой «М» границу, не торопясь оказаться в своем реальном мире, который не был настолько уютен и сказочен, как тот мир, из которого только что ушла. И она остановилась перед лестницей, покосилась краем глаза на дорогу — увидев, что «мерседес», не дождавшись, пока она исчезнет из виду, резко кидается в толпу шарахающихся от него машин. И уже в вагоне обнаружила, что держит в руке желтую коробочку в золотой горошек.
Она всю дорогу до института пыталась понять, что с ней такое происходит, собственно, в чем причина стервозно-нервно-глупого поведения? Она точно знала, что не боится его — дело не в страхе, тем более что ей все больше казалось, что он и вправду бизнесмен, а вовсе никакой не бандит. И неприятен он ей не был — она не испытывала к нему неприязни, брезгливости, отвращения. Просто было в нем что-то такое, что выбивало ее из колеи, заставляло терять неколебимое прежде внутреннее равновесие. Может, именно то, что он оказывал ей такое пристальное внимание?
У нее не было мужчин, кроме мужа, и никто к ней никогда не приставал вот так, если не считать какого-то полупьяного дурака, привязавшегося года три назад в троллейбусе, несшего ахинею и отвязавшегося, только когда она встала и вышла. Ну были так называемые ухажеры — из числа институтских преподавателей, человека три-четыре за все долгие годы ее работы в Инязе, но они лишь оказывали ей знаки внимания, ненавязчиво, ненастойчиво, и отпадали сами собой, понимая, видимо, что ей это не нужно.
Может, действительно именно в этом было дело — он был навязчив, но не бестактен, настойчив, но не чересчур, комплименты были откровенные, но не глупые. К этому она не привыкла, она никогда не реагировала на мужчин, и мужское внимание было ей в принципе безразлично — и сейчас, столкнувшись с ним, она не знала, как себя вести.