— Хватит! — жестко сказал Джеки. — Мы в этой стране гости. Индия тоже много своих граждан потеряла в этой трагедии, как тебе известно.

— Подумаешь, мусульмане! — буркнул Бобби будто про себя, встал и вышел, покачиваясь.

Джеки сердито глядел ему вслед — чтобы остальные видели.

— Да ерунда, — нарушил неловкое молчание Смит. — Он закоренелый азиатский расист, этот ваш кинозвездюк, но мы к таким привыкли. — Он пожал плечами. — Это была просто — ну, чума, сами знаете, про нее в школе рассказывают, как Англия была когда-то в самом деле высший класс, а теперь — пшик, тень чего-то… Уже надоело, к черту, про это слышать. Это же было пятьдесят долгих лет назад. — Смит фыркнул. — А я вовсе не тень Битлов или этих гребаных секс-пистолз. Я работающий, профессиональный современный английский музыкант, и у меня бумага есть от союза, где так и написано.

— Ты настоящий и хороший музыкант, Смита, — сказала Бетти. Она несколько побледнела. — Англия снова становится сильной. Нет, серьезно.

— Пойми, подруга, мы никуда не возвращаемся, — с напором продолжал Смит. — Мы живем здесь и сейчас и зарабатываем на эту дурацкую жизнь. Это ведь жизнь, да? Жизнь, мать ее, продолжается. — Смит встал, взял свою деку, поскреб лохматую голову. — Ладно, мне работать надо, Джеки. Кстати, босс, найдется у тебя пять фунтов? Мне кое-куда позвонить надо.

Джеки покопался в бумажнике и протянул банкноту местной валюты.

У Байсё в группе было пять японцев. И даже с помощью группы Джеки почти весь вечер ушел, чтобы выкосить толстые коричневые стебли бурьяна на старом чумном кладбище Болтона. Каждые примерно полметра стоял маркер, отмечающий мертвеца. Пятьдесят лет назад в землю вбили гранитные столбики, а потом стесали чем-то вроде металлической пилы. На плоской верхушке вырезали полустертые теперь имена и даты и компьютерные номера удостоверений.

Джеки думал, что кладбище, наверное, тянется где-то на километр. Во все стороны расстилалась бугристая английская земля, из нее торчали зацепившиеся толстыми корнями приземистые дубы и ясени, странно голые, как все европейские деревья зимой.

Ничего такого особенного не было на этом месте. Оно было совершенно прозаическим, как запущенный парк в заштатном городишке, и никак не лезло в образ трагедии. Джеки был ребенком, когда разразилась чума скрейпи, но он помнил, как сидел в жаркой бомбейской темноте, глядя в непонимании на кричащие ролики новостей, непонятные картинки. Конечно, они были цветные, но его детская память сохранила их черно-белыми, зернистыми. Застеленные койки в больничных лагерях Европы, бредущие белые люди в одинаковых одеждах, изможденные и дрожащие, черпающие благотворительную похлебку ложками, зажатыми в высохших руках. Чума скрейпи развивалась в людях чертовски медленно, но ни один из заболевших не выжил.

Сначала возникали медленные мучительные головные боли и неодолимое чувство усталости. Потом спотыкающаяся, шаркающая походка, когда отказывали нервы ног. Поражение ширилось и уходило глубже в мозг, мышцы слабели и атрофировались, наступала смертельная психотическая апатия. В этих старых кинороликах западная цивилизация смотрела в индийский объектив с недоуменным слабоумием, и миллионы отказывались признавать, что умирают просто потому, что ели корову.

Как это называлось? — попытался вспомнить Джеки. Бифбургеры? Нет, гамбургеры. Девяносто процентов населения Британии, тридцать — Западной Европы, двадцать процентов реактивносамолетной Америки погибли страшной смертью. Из-за гамбургеров.

Постановочная группа Байсё изо всех сил старалась создать на этом месте ужаса подходящую атмосферу. Японцы тянули по скошенной траве длинные нити белой паутины из какого-то аэрозоля и ставили осветительную аппаратуру со светофильтрами. Съемка будет ночной, и скоро приедут экспрессом Макбет с Макдуфом.

Бетти вывела Джеки из раздумий:

— Байсё-сан хотел бы знать, что ты думаешь.

— Мое профессиональное мнение о постановке сцены как ветерана индийского кино? — спросил Джеки.

— Именно, босс.

Джеки не собирался выдавать свои профессиональные секреты, но не смог удержаться от искушения переплюнуть японцев. — Генератор ветра, — бросил он. — Тут генератор ветра нужен. Пусть он оставит несколько стеблей повыше, под деревом где-нибудь. У нас в Болтоне есть пятьдесят кило блестящей пыли. Даем ему, если он готов платить, запускать в ветрогенератор эту пыль по горсточке, и получится классный эффект. Жуть будет, как в аду.

Бетти передала его совет. Байсё кивнул, обдумал идею и тронул машинку у себя на поясе. Открыв футляр, он стал нажимать кнопочки.

Джеки подошел ближе.

— Что это у него? Телефон?

— Ага, — сказала Бетти. — Он должен утрясти этот план с начальством.

— Здесь же нет телефонных кабелей, — удивился Джеки.

— Хайтек. У них спутниковая связь.

— Черт побери, — сказал Джеки. — А я тут предлагаю техническую помощь. Этим чертовым японцам, да?

Бетти посмотрела на него долгим взглядом:

— У тебя над ними численное превосходство восемь к одному. Пусть японцы тебя не беспокоят.

— А я и не беспокоюсь, — ответил Джеки. — Я человек толерантный, лапуля. Очень светский, не религиозный. Но я думаю, что скажет моя студия, когда узнает, что я преломлял хлеб с конкурентами моей страны. В бомбейских желтых листках это не будет хорошо выглядеть.

Бетти молчала. Солнце садилось за груду облаков.

— Вы, азиаты, короли мира, — сказала она наконец. — Вы богаты, вся власть у вас, и все деньги тоже. Нам нужна ваша помощь, Джеки, и мы не хотим, чтобы вы воевали друг с другом.

— Политика? — удивился Джеки. — Ну, понимаешь… жизнь такова, какова она есть… — Он помолчал. — Бетти, послушай старого умного Джеки. В Бомбее не жалуют актрис, которые лезут в политику. Это тебе не Тулза, штат Оклахома. Ты поосторожнее.

Она медленно повернулась к нему, широко раскрыв глаза:

— Ты не говорил, что возьмешь меня в Бомбей, Джеки.

— В общем, может так выйти, — ответил он неуверенно.

— Мне бы хотелось, — сказала она мечтательно. — Центр мира. — Бетти взяла себя за руки выше локтей, поежилась. — Холодает. Пойду возьму свитер.

Прибыли актеры в моторном трехколесном кебе, японцы стали одевать их в сценические доспехи. Макдуф для разминки сделал несколько движений кендо.

Джеки подошел к мистеру Байсё:

— Не позволите ли вы мне позвонить по вашему телефону?

— Извините? — не понял Байсё. Джеки показал жестами.

— Бомбей, — сказал он, написал номер на страничке блокнота и показал Байсё.

— А! — закивал Байсё. — Вакаримасита.[1]

Он набрал номер, что-то быстро сказал по-японски и подал прибор Джеки.

Раздалось быстрое чириканье цифровых сигналов, Джеки, перейдя на хинди, пробился через цепочку секретарей.

— Золотце?

— Джеки-джи! А я тут тебя обыскался.

— Да, я слышал. — Джеки помолчал. — Ты фильмы видел?

Золотце Вахшани хмыкнул, вызвав резкое цифровое эхо.

— Первые два. Метраж снимал в Блайти, да? Ничего особенного.

— Ну и?.. — спросил Джеки.

— Третий. Тот, где девушка-полукровка и Луна. И саундтрек.

— Помню, Золотце.

Золотце заговорил медленно и злорадно:

— Вот он — особенный. Да, Джеки. Это бомба. Это суперхит! Джеки, шампанское и гирлянды цветов. Класс. Мега.

— То есть тебе понравилась Луна? — спросил огорошенный Джеки.

— Я в нее влюбился. Во всю эту чушь.

— Я слыхал про назначение твоего брата, Золотце. Мои поздравления.

Золотце тихо засмеялся:

— Блин, Джеки, ты уже четвертый сегодня. Тот Вахшани из воздухоплавания мне ни фига не брат. Братец мой — строитель, занимается дурацкими подрядами и строит дурацкие дома. А тот — какой-то яйцеголовый, из ученых. Нет, насчет Луны это потрясающая глупость, такого никогда не будет. — Он посмеялся еще, потом понизил голос. — А четвертый твой фильм, Джеки, — говно. В этом сезоне бабьи слезы на рынке затоварены, дурак ты. Присылай на следующий раз чего-нибудь посмешнее. Комедию с танцами.