– Несомненно.

– Обычно дело кончается тем, что его искалечат на всю жизнь, не так ли? Переломят челюсть, выбьют зубы, или перешибут ногу так, что она потом загноится и ее придется отрезать, или выбьют глаз, а то и оба глаза.

– Видит бог, это правда.

– А если его не любят, может случиться, что его и убьют.

– Может случиться. Никто не станет это отрицать.

– Я уверен, что вас всех любят, что никто из вас не нажил себе врагов ни гордостью, ни кичливостью, ни богатством, ничем иным и не вызвал зависти и ненависти у подонков своей деревни. Вы, по-вашему, ничем не рисковали бы, если бы вам пришлось стать у позорного столба?

Даули замигал глазами. Я видел, что он побежден. Но на словах он ничем себя не выдал. Зато другие откровенно и убежденно заявили, что они достаточно насмотрелись на позорные столбы и ни за что не пошли бы на такой ужас – лучше уж скорая смерть через повешенье.

– Пора переменить тему, ибо, по-моему, я ясно доказал, что позорные столбы должны быть отменены. Многие наши законы несправедливы. Например, если я совершил проступок, за который меня должны привязать к позорному столбу, а ты, зная об этом, не донес на меня, тебя самого привяжут к позорному столбу, если кто-нибудь на тебя донесет.

– И по заслугам, – сказал Даули, – ибо ты должен был донести. Так гласит закон.

Остальные поддержали его.

– Хорошо, пусть так, раз вы все против меня. Но кое-что все-таки несправедливо бесспорно. Предположим, магистрат установил, что заработок ремесленника равен одному центу в день. Закон гласит, что, если хозяин, хотя бы на один день, хотя бы под давлением деловой необходимости, повысит заработок своего рабочего, он сам должен быть выставлен у позорного столба. Вот это кажется мне несправедливым, Даули, и очень опасным для всех нас, потому что ты сам недавно признался, что в течение целой недели платил по центу и пятнадцати миль…

Вот это был удар! Я сразу сокрушил их всех. Только что самодовольно улыбавшийся Даули был смят, повержен и убит этим нежданным ударом.

Эффект получился великолепный. Никогда еще мне не случалось за такой короткий срок добиться столь великолепного эффекта.

Но через мгновенье я увидел, что немного пересолил. Я собирался нанести им удар, но не собирался убивать их. А они были близки к смерти. Они хорошо знали, что такое позорный столб, и теперь, когда он заглянул им в лицо, когда они почувствовали себя отданными целиком на милость чужого, едва знакомого человека, которому стоит только донести на них, чтобы их постигла эта кара, они были еле живы от страха. Они побледнели, тряслись, онемели, были достойны жалости; они мало чем отличались от покойников. Все это вышло очень неприятно. Конечно, я полагал, что они будут просить меня держать язык за зубами, и мы пожмем руки, и выпьем, и посмеемся, и этим все кончится. Но нет; я был чужой человек, а они прожили всю жизнь под жестоким гнетом и приучились никому не доверять, видя, что люди не упускают случая воспользоваться их беспомощностью, они не ждали ни справедливости, ни доброты даже от родных и близких. Просить меня быть добрым, быть справедливым, быть великодушным? Конечно, им очень этого хотелось бы, но они не решались.

Что же теперь делать? Только не спешить. Нужно изобрести какой-нибудь обходный маневр, чтобы дать себе время подумать, а этим беднякам прийти в себя. Напротив меня сидел Марко, окаменевший в то мгновение, когда он пытался привести в действие свой кошелек-пистолет, и до сих пор бессознательно сжимавший в руке эту игрушку. Я взял ее у него и предложил раскрыть ему ее тайну. Тайна! Какая может быть тайна в таком пустяке? Однако в тот век и в той стране даже здесь была тайна.

Удивительный народ, совершенно не умеющий обращаться с механизмами; да у них и не было никаких механизмов. Кошелек-пистолет представлял собой небольшую стеклянную трубку с пружинкой, при нажиме на которую происходил выстрел. Этот выстрел был совершенно безвреден, так как дробинка падала к вам же в руку. Дробинки были разной величины – одни с горчичное зерно, другие значительно больше. Они заменяли монеты. Дробинки величиной с горчичное зерно заменяли мильрейсы, а те, что побольше, – милли. Пистолет служил кошельком; и очень удобным кошельком, с его помощью вы могли расплачиваться в темноте, не боясь ошибиться; вы могли носить его во рту или в жилетном кармане, если у вас был жилетный карман. Я изготовил их разных размеров; крупнейший вмещал в себя дроби на целый доллар – замена монет дробью была очень выгодна для правительства; металл не стоит ничего, а подделки нечего было опасаться, так как я был единственный человек в королевстве, умевший отливать дробь. Выражение «настрелять денег» скоро пошло в ход и сохранилось даже до девятнадцатого века, хотя никто не подозревает, откуда оно взялось.

К этому времени к нам присоединился и король. Сон освежил его, и он чувствовал себя отлично. Теперь меня легко было взволновать, я нервничал, так как чувствовал, что обе наши жизни в опасности; и, подозрительно вглядываясь в глаза короля, я заметил, что он чем-то заряжен и собирается выкинуть какую-то штуку. Проклятие, неужели он не мог выбрать более подходящего времени?

Я не ошибся. Он сразу же, с неумелой хитростью, заговорил о сельском хозяйстве. Я весь покрылся холодным потом. Мне хотелось шепнуть ему на ухо: «Послушай, мы в ужасной опасности! Каждая минута дорога, пока мы не вернем себе доверия этих людей; не трать драгоценного времени». Но шепнуть ему было невозможно, гости решили бы, что мы сговариваемся.

Оставалось сидеть и приятно улыбаться, глядя, как король, сидя на динамитной мине, рассуждает о проклятом луке. Вначале от сознания опасности у меня в голове был такой беспорядок, что я не мог даже вникнуть в смысл его слов; но когда в голове моей начал складываться план военных действий, до меня, словно издалека, стали доноситься залпы королевских батарей:

– …по-моему, это не лучший способ, хотя мнения знатоков тут расходятся и некоторые утверждают, что лук – вредная для здоровья ягода, если его снимать с дерева незрелым…

Слушатели начали обнаруживать признаки жизни и переглядываться с удивлением и тревогой в глазах.

– …в то время как другие говорят, и не без основания, что это не так важно, ибо сливы и другие злаки выкапывают из земли в незрелом виде…

Слушатели были в смятении; да, в смятении и страхе.

– …тем не менее они вполне съедобны, особенно если смягчить их природную терпкость, прибавив к ним успокоительного сока капусты…

Глаза наших гостей были полны дикого ужаса, и один из них пробормотал:

– Что он говорит! Господь замутил разум этого фермера!

Я предчувствовал беду и сидел как на гвоздях.

– …далее, если принять во внимание всем известную истину, что молодые животные, так сказать, свежие почки животного мира – всего вкусней и что когда козел созреет, его мех становится слишком жарким и портит мясо, каковой недостаток в соединении с гнусным нравом и богопротивным поведением этого зверя…

Они повскакали с мест. С яростным криком: «Один предатель, а другой сумасшедший! Убьем их! Убьем их!» – они кинулись на нас. Какой восторг вспыхнул в глазах короля! Он ничего не смыслил в сельском хозяйстве, но драться он умел. Он долго постился и теперь жаждал битвы. Ударом в челюсть он сбил кузнеца с ног и повалил на спину. «Святой Георгий, помоги Британии!» – и он сбил с ног колесника. Каменщик был грузен, но я опрокинул его без труда. Все трое тотчас же вскочили на ноги и снова кинулись на нас; мы снова их повалили; они снова вскочили. И продолжали падать и вскакивать с чисто британским упорством и мужеством, пока мы не превратили их в котлеты; они шатались от усталости; ослепленные гневом, они перестали отличать друзей от врагов и колотили друг друга. Они колотили друг друга, а мы отошли в сторону и смотрели, как они катаются по земле, и рвут волосы, и кусаются, словно бульдоги. Мы смотрели на них спокойно, так как они не в силах уже были сбегать за помощью, а место битвы было так удалено от дороги, что случайные прохожие не могли нас увидеть.