Видеть птичку, лягушонка и осу,
Слушать сонного горлана-петуха,
Обменяться с дальним эхом: «Ха-ха-ха»!
Ах, люблю бесцельно утром покричать,
Ах, люблю в березах девку повстречать,
Повстречать и, опираясь на плетень,
Гйать с лица ее предутреннюю тень,
Пробудить ее невыспавшийся сон,
Ей поведать, как в мечтах я вознесен,
Обхватить ее трепещущую грудь,
Растолкать ее для жизни как-нибудь!
Подлинный талант, которому стало тесно в узких рамках кружковщины, спас
Игоря-Северянина от цепей футуризма, а внутренние распри, нашедшие себе
выражение и в «Громокипящем кубке», и в «Заса- харе Кры», ускорили развязку. В
ответ на обвинения, предъявленные ему бывшими товарищами по «интуитивной школе
вселенского эгофутуризма», Игорь-Северянин ответил, что он признает миссию своего
эгофутуризма выполненной, желает быть одиноким и считает себя только поэтом,
чему он «солнечно рад». Свое освобождение поэт ознаменовал тем, во-первых, что
многие (к сожалению, далеко не все) из своих прежних «эклетрических» и прочих
иных чудачеств изъял из книги, и, во-вторых, тем, что закончил книгу словами,
обещающими дальнейшие шаги в сторону эмансипации:
Мой мозг прояснили дурманы,
Душа влечется в Примитив.
Я вижу росные туманы!
Я слышу липовый мотив!
Не ученик и не учитель,
Великих друг, ничтожных брат,
Иду туда, где вдохновитель Моих исканий — говор хат.
Такую «самостоятельность» и такую «отвагу», выразившуюся в разрыве Игоря-
Северянина с чудачествами футуризма, можем приветствовать и мы. Что же касается
«отваги», направляемой на искусственное обогащение языка, то последние опыты
наших футуристов в № 3 «Союза молодежи» с достаточной очевидностью показывают,
к каким результатам эта «отвага» неизбежно приводит. Известный уже нам В.
261
Хлебников разрядился здесь огромной, в 8 страниц, поэмой или чем-то в этом роде, под
названием «Войнасмерть». Приведу ее начало:
Немотичей и немичей Зовет взыскующий сущел,
Но новым грохотом мечей Ему ответит будущел.
Сумнотичей и грустистелей Зовет рыданственный желел За то, что некогда
свистели,
В свинце отсутствует сулел...
И все-таки рекорд «словоновшеств» побил не Хлебников, у которого, хоть изредка,
да попадаются общеизвестные слова, а Крученых, тут же напечатавший пятистишие
«на языке собственного изобретения». Ввиду, должно быть, особенных достоинств
этого стихотворения редакция футуристского журнала отвела ему отдельную страницу
и выделила его из всего остального журнального материала крупным шрифтом,
который мы здесь тщательно воспроизводим:
ГО ОСНЕГ КАЙД М Р БАТУЛЬБА СИНУ АЕ КСЕЛ ВЕР ТУМ ДАХ ГИЗ
Здесь поэзия футуризма действительно достигла вершины доступного ей
совершенства. С побеждающей выразительностью она обнаружила достоинства,
приписываемые ей ценителями, — отвагу Брюсова, милую резвость Сологуба и
молодую бойкость Тана. Но, очевидно, в то же время, даже в той же области, которую
футуристы сами отмежевали себе, — в области обновления языка, — заслуги их
чрезмерно преувеличены: они не куют, как утверждает Брюсов, они только высовывают
язык.
Сергеи Кречетов FINITA LA COMEDIA!
Меня взорвало это «кубо»,
В котором все бездарно сплошь...
Игорь Северянин
Послушайте меня, поймите,
Их от сегодня больше нет.
Игорь Северянин
Еще на арене кувыркаются клоуны и пестро одетые фигуры прыгают в обручи,
обтянутые папиросной бумагой, еще гудит тромбон и тяжко ухает турецкий барабан, а
около выхода уже толкотня, и зрители ищут шапки и калоши, торопясь на воздух.
Еще лекторы читают рефераты о футуризме, еще кое-где в общественных местах
попадаются люди в желтых кофтах и странные физиономии с клеймами и таврами еще
на диспутах тоскливо скандалят по долгу службы, силясь продлить ускользающую
рекламу, но уже становится все более и более очевидным, что песенка футуризма спета.
Мутная его волна быстро сходит на нет, не создав никакой серьезной школы и оставив
на опененном берегу лишь несколько удачных неологизмов да пару не очень новых
мыслей о необходимости дальнейшего развития русского языка в соответствии с
усложнением жизни и ускорением ее темпа.
Единственный талант, вынесенный на гребне этой волны, Игорь Северянин, быстро
проложил себе широкий и вольный путь и, наконец, решительно открестился от всей
липнувшей к нему бездарной своры своим недавним «манифестом», напечатанным в
«Утре России». Там он, утверждая свое преемственное место в общем течении русской
литературы и свою благоговейную связь с пушкинской традицией, весьма определенно
заявляет по адресу «псевдоноваторов», кричащих
о необходимости выбросить Пушкина и Лермонтова «с парохода современности»:
Не Лермонтова - «с парохода»,
А бурлюков — на Сахалин!
Быть может и придет еще подлинный футуризм, который докажет, что гг. Бурлюки и
Шершеневичи не с большим правом называли себя «футуристами», чем некогда, на
262
заре символизма, именовал себя «декадентом» стихоплет из грошевых уличных
листков Емельянов- Коханский. Но во всяком случае та группа русских писак, которая
присваивает себе имя футуристов теперь, являет картину полнейшего банкротства.
Этому лучшим доказательством толстый том (цена 2 рубля) первого выпуска
«Первого журнала футуристов» (М., 1914).
<...>
Какой толк в том, что у отдельных участников (Большаков, Лившиц, особенно
Маяковский) попадаются отдельные блестящие крупинки, притом проскальзывающие
у них помимо их воли, пожалуй, и могут показать, что, брось эти господа свои затеи, из
них могли бы выйти пристойные стихотворцы, но вовсе не могут сделать ни в какой
мере ценной глыбу бездарности, в которую они вкраплены, — бездарности лиц и
бездарности самого их метода.
<...>
Даже бывший соблазнитель «графинь» и «герцогинь», Вадим Шер- шеневич, еще
недавно изводившийся в потугах быть изысканным, салонным и будуарным, бросил
эти бесплодные попытки и, по-видимо- му, обрел более подходящий для себя стиль.
Теперь мне уже нет поводов называть его «обезьяной Игоря Северянина», ибо он
выступает в качестве форменного «урбаниста» (по определению исследователей
болезней современной культуры, «“урбанист” есть хулиган городской в отличие от
“рустициста”, хулигана деревенского!»).
Вместо всяких весьма неудавшихся ему изысканностей и «шикарных» поз, писания
его теперь уснащены грубыми и площадными словами и выражениями из категории
тех, за которые выводят из гостиной, но которые производят благодарный эффект в
дворницкой.
Забеременели огнями животы витрин Пойдемте же тыкать расплюснутые морды А
в животе пробурчат остатки проглоченных щей
Из ваших поцелуев и из ласк протертых В полоску сошью себе огромные штаны...
Да, Шершеневич, наконец, «исправился». Теперь он может быть спокоен. Таким его
никто не заподозрит в подражании Северянину. Но обезьянство осталось обезьянством.
Была бездарь под Северянина, стала бездарь под Маяковского и Бурлюка. Впрочем,
пока Давид Бур- люк пишет решительнее.
А поезд, как дитя, вдруг приподнял рубашку И омочил прибрежность, насыпь, куст,
И ландыш, и волшы (?), и сладостную кашку,
И девушку, упавшую без чувств.
Но я надеюсь, со временем Шершеневич в своем новом курсе его перещеголяет,
хотя бы не только девушки, но и лошади падали без чувств от такой «литературы».
<...>
Кроме отдела «Теория и полемика», строго выдержанного в одинаково базарном
тоне, есть еще отделы «Библиографии» и «Художественной хроники», окрашенные
