— Ты с ума сошел, — не на шутку встревожилась миссис Садлчоп. — Послушай меня. Не знаю, от кого именно она получила деньги, но твердо уверена в том, что ей дали их в доме ее крестного отца.

— Но мейстер Джордж Гериот не вернулся еще из Франции, — возразил Дженкин.

— Нет еще, — ответила Урсула, — но мистрис Джудит дома, а та странная леди, которую называют привидением мейстера Гериота, никуда не выходит.

— Это верно, миссис Садлчоп, — согласился Дженкин. — Я думаю, вы угадали. Говорят, у этой леди водятся-таки деньжата. Что ж, коли Маргарет может достать горсть волшебного золота, пусть себе тратит на здоровье.

— Ах, Джин Вин, — проговорила Урсула, понижая голос почти до шепота, — и у нас бы не было недостатка в деньгах, если б мы разгадали загадку этой леди!

— Пускай себе разгадывает кто хочет, — ответил Дженкин. — Я никогда не стану совать нос в чужие дела. Мейстер Джордж Гериот — достойный, именитый горожанин, который делает честь всему Лондону. Он может располагать собственным домом, как ему заблагорассудится. В позапрошлом году поговаривали, что какой-то сброд собирался вломиться к нему пятого ноября из-за того будто, что он завел монастырь у себя в доме, как старая леди Фолджамб. Но за мейстера Джорджа стоят горой все подмастерья, и если б у той сволочи хватило духу напасть, наши удалые молодцы разогнали бы их ко всем чертям.

— Ну, хорошо, хорошо, оставим это, — сказала Урсула. — А теперь скажи мне, как ты устроишься, чтобы исчезнуть из лавки на денек-другой? Сам понимаешь, что эти дела не так скоро делаются.

— Вот про это не знаю что и сказать, — ответил Дженкин. — Я всегда служил верой и правдой. У меня духу недостанет отлынивать от работы и воровать у хозяина не только деньги, но и время.

— Так ведь речь идет о том, чтобы вернуть ему деньги, — возразила Урсула, — а иначе вряд ли он их увидит. Не мог бы ты на несколько деньков отпроситься в Эссекс проведать своего дядюшку? Ведь может же он заболеть?

— Видно, так тому и быть, ничего не поделаешь, — с тяжелым вздохом ответил Дженкин. — Но в другой раз меня так легко не заманят на темные, кривые дорожки.

— Тогда хватит разговоров, — сказала хозяйка, — иди проси позволения уехать сегодня же вечером, а потом возвращайся сюда и я познакомлю тебя еще с одним участником нашего дела. Постой постой! Малый совсем спятил. Не в этом же наряде ты пойдешь к хозяину? Вон в той каморке, выстланной циновками стоит сундучок с твоим платьем подмастерья. Пойди и переоденься как можно скорее!

— Право мне кажется, будто я околдован, — проворчал Дженкин, оглядывая свой костюм, — или же эта дурацкая сбруя сделала из меня такого же осла, как и из многих других, носящих ее. Дайте мне только сбросить с себя этот наряд, и если вам еще раз удастся напялить его на меня, можете продать меня цыганам, и пусть я до конца моих дней буду таскать на себе горшки, кастрюли и ребятишек этих нищих бродяг.

С этими словами он отправился переодеваться.

Найджел, которого мы обязались сопровождать в его приключениях согласно договору, заключенному на титульном листе романа, оставлен нами в грустном одиночестве в доме ростовщика Трапбуа, когда вместо ожидаемого друга-студента появилось лишь письмо от него. В письме излагались причины, объяснявшие, почему тот не мог сам навестить Найджела в Эльзасе, а из этого следовало, что сношения нашего героя с лучшей и более почтенной частью общества были на время прерваны. Мысль об этом была для гордого ума несносна и даже унизительна. Найджел подошел к окну и увидел, что улица окутана тем плотным желтовато-грязным туманом, какой часто заполняет низкую часть Лондона и Уэстминстер. Во мгле, густой и осязаемой, брели словно призраки одинокие кутилы, которых утро застигло там, где оставил вечер; спотыкаясь, неверными шагами, но руководимые инстинктом, который не смогло заглушить опьянение, они отыскивали дорогу домой, чтобы, обратив день в ночь, отоспаться после попойки, превратившей для них ночь в день. Несмотря на то, что в других кварталах давно уже наступило утро, в Эльзасе едва рассвело и звуков, свидетельствующих о начале работ, еще не было слышно, хотя они давно уже разбудили спящих во всем остальном городе. Картина, представившаяся лорду Гленварлоху, была столь скучна и непривлекательна, что, отвернувшись от окна, он перенес свое внимание на вид и убранство нанятого им жилья. Большая часть обстановки в свое время, видимо, отличалась богатством и оригинальностью. Тут стояла огромная кровать с четырьмя столбиками и таким обилием резного дуба, что из него получился бы нос военного корабля, в то время как широких, длинных занавесей могло с успехом хватить на паруса. На одной из стен висело огромное зеркало в массивной раме из позолоченной бронзы; это произведение венецианских мастеров, должно быть, стоило значительных денег, пока не получило страшной трещины, пересекавшей зеркало от одного угла до другого и разделявшей его так, как разделяет на карте Нил территорию Египта. Стулья в комнате были различных фасонов и стилей. Одни были резные, другие позолоченные, иные обиты тисненой кожей или вышитыми тканями, но все они были поломаны и источены червями. Картину, висевшую над камином и изображавшую Сусанну со старцами, можно было бы признать шедевром, если бы крысы не обошлись бесцеремонно с носом целомудренной красавицы и с бородой одного из ее почтенных поклонников.

Словом, все, что предстало взору лорда Гленварлеха, имело вид вещей, попавших сюда в результате распродажи описанного за долги имущества или же купленных по дешевке у какого-нибудь сомнительного старьевщика и сваленных потом в кучу в этой комнате, как в аукционном зале, не сообразуясь с требованиями вкуса и гармонии.

Дом этот, заставленный бывшей собственностью разорившихся расточителей, напомнил Найджелу лачуги на морском берегу, которые зачастую обставлены предметами, растащенными с разбитых судов. «И моя ладья среди бурунов, — подумал лорд Гленварлох, — но на ее крушении грабитель не разбогатеет».

Более всего его заинтересовала каминная решетка, громоздкое сооружение из ржавых железных прутьев, криво стоявшее на трех медных ножках, отлитых в виде львиных лап; четвертая лапа в результате какого-то несчастного случая гордо задралась в воздух, создавая впечатление, будто вся решетка возымела честолюбивое желание выступить на середину комнаты и приподняла уже одну ногу, чтобы пуститься в путь. Улыбка показалась на лице Найджела, когда в воображении его мелькнула такая фантастическая мысль. «Придется остановить ее, — подумал он, — утро такое холодное и сырое, что не мешает развести огонь».

Намереваясь позвать кого-нибудь, он вышел на площадку широкой лестницы с тяжелыми дубовыми перилами, откуда можно было попасть в его комнату и в другие помещения этого старинного просторного дома. Не получив, однако, ответа на повторенный несколько раз зов, он был вынужден отправиться на поиски кого-нибудь, кто сослужил бы ему желаемую службу.

Хотя, по старому шотландскому обычаю, Найджел получил воспитание, которое во многих отношениях может быть названо простым, скромным и даже суровым, он все же привык к постоянному вниманию и к заботам одного или нескольких слуг. Таков был повсеместный обычай в Шотландии, где жалованье было так ничтожно, что знатный или влиятельный человек мог иметь столько слуг, сколько хотел, — требовалось только кормить, одевать их и оказывать покровительство. Найджел поэтому был недоволен и огорчен, когда очутился без всякой помощи и ухода; досада его усиливалась, так как он злился на самого себя, что беспокоится из-за подобных пустяков среди истинно важных и серьезных забот.