Кстати сказать, в прежние времена было легче отличить знатного от простолюдина, ибо чем для придворных дам были старинные фижмы и более современный кринолин, тем для дворянина была шпага — статья туалета, делавшая смешными тех, кто носил ее, не имея на то права и привычки. Шпага запуталась у Винсента в ногах, он едва не упал и в сердцах воскликнул:

— Пропади она пропадом! Вот уже второй раз она меня подводит! Точно знает проклятая палка, что я не настоящий джентльмен, и вытворяет свои штуки нарочно!

— Успокойся, успокойся, мой добрый Джин Вин, успокойся, мой славный мальчик, — ласково проговорила миссис Урсула. — Не обращай внимания на такие пустяки; честный, простосердечный лондонский подмастерье не хуже любого расфуфыренного студента.

— Я был честным и простосердечным лондонским подмастерьем, пока не познакомился с вами, миссис Садлчоп, — отрезал Винсент. — А чем сделали меня ваши советы, для этого уж вы подбирайте название сами, а мне и думать об этом стыдно, черт побери.

— Вон оно что, — протянула хозяйка, — ишь как тебя забрало. Что ж, я знаю только одно средство против твоей болезни.

С этими словами она подошла к небольшому угловому шкафчику, обшитому резной панелью, отперла его ключом, висевшим вместе с полдюжиной других ключей на серебряной цепочке у пояса, и достала длинную оплетенную бутылку тонкого стекла, а вместе с ней два пузатых фламандских кубка на высоких ножках. Один из них, предназначавшийся для гостя, она наполнила до краев, другой, для себя, налила более скромно, на две трети, приговаривая, в то время как драгоценный укрепляющий напиток струился ровным густым потоком:

— Настоящая Роза Солис без подделок, уносит хандру, промывает мозги. Хотя Джин Вин и осушил кубок одним духом, между тем как хозяйка чинно пила маленькими глотками, против ожидания лекарство не улучшило его настроения. Напротив, бросившись в кожаное кресло, в котором миссис Урсли имела обыкновение нежиться по вечерам, Джин Вин объявил, что он «самый разнесчастный малый во всем Лондоне».

— С чего это ты, дурень, забиваешь себе голову таким вздором? — спросила миссис Садлчоп. — Вот уж верно: дураки да дети никогда не знают, чего хотят. Ну скажи, разве кому-нибудь из тех, кто гуляет вокруг собора святого Павла в беретах и в шляпах с перьями, перепадает столько ласковых взглядов от красоток, сколько получаешь ты, пройдясь этаким молодчиком по Флит-стрит с дубинкой под мышкой и в шапке набекрень? Тебе очень хорошо известно, что от жены сборщика податей до последней жилетницы на твоей улице все женщины до единой готовы шею вывернуть, лишь бы взглянуть на тебя, когда ты проходишь мимо. И ты еще называешь себя разнесчастным малым! Да неужто мне каждый раз надо твердить одно и то же, словно я тешу песенками обиженного пай-мальчика?

Льстивые речи миссис Урсулы постигла одинаковая участь с ее напитком: они, правда, были проглочены тем, кому предназначались, и, надо сказать, не без удовольствия, однако не возымели успокоительного действия на взбудораженную душу юноши. Он было засмеялся, полупрезрительно-полуудовлетвореино, но тут же бросил недовольный взор на миссис Урсли и ответил:

— Вы и вправду обращаетесь со мной как с ребенком. И как вам не надоест без конца повторять одну и ту же дурацкую песню, которая занимает меня как прошлогодний снег?

— Ах вот что, — подхватила миссис Урсли, — другими словами, тебе нет дела, что ты нравишься всем, если ты не нравишься одной. Я вижу, ты настоящий влюбленный и тебе нет дела до всего Лондона, от моего дома до Уайтчэпела, лишь бы тебе добиться благосклонности твоей смазливой Пегги Рэмзи. Ну, ну, потерпи еще немного и положись во всем на меня — уж быть мне той веревочкой, которая вас наконец свяжет.

— Давно пора, — ответил Дженкин. — Покуда вы были клином, вбитым между нами.

К этому времени миссис Садлчоп покончила со своей порцией горячительного — не первой за этот день; и хотя почтенная жена цирюльника не так-то легко теряла голову и была если не воздержанной, то, во всяком случае, осторожной в своих возлияниях, все же терпеливость ее, как можно себе представить, не возросла от той диеты, которую она соблюдала.

— Ах ты злобный, неблагодарный бездельник! — воскликнула миссис Урсли. — Я ли не делала все, чтобы снискать для тебя благоволение твоей хозяйки? Эта спесивая, жеманная шотландка обожает дворян, как уэльсец — сыр, и происхождение ее отца от герцога Дьяволси, или как там она его называет, мило ей, как золото скряге, хотя она так же тщательно скрывает это в своем сердце, как тот — золото в сундуке. Подавай ей джентльмена, и только. Ну, так я и сделала из тебя джентльмена, Джин Вин, этого сам черт отрицать не может.

— Дурака вы из меня сделали, — отвечал бедняга, созерцая рукав камзола.

— Одно другому не мешает, — со смехом возразила миссис Урсли.

— А что того хуже, — продолжал Джеикин, внезапно повернувшись к ней спиной и ерзая в кресле, — вы из меня сделали мошенника.

— Однако ж и это не мешает быть джентльменом, — в том же тоне заметила миссис Урсли. — Ежели кто переносит свою глупость весело, а плутовство смело, то я еще посмотрю, сможет ли в нынешнее время скромный и честный человек равняться с ним. Да что там, дружок, это только во времена короля Артура или короля Лудда считалось, будто дворянин запятнал свой герб, если переступил границы благоразумия или честности. А в наши дни дворянином делают смелый взор, быстрая на расправу рука, красивое платье, крепкая брань да горячая голова.

— Мне лучше знать, — сказал Джин Вин, — кем я стал с той поры, как променял кегли и мяч на теннис и шары, добрый английский эль — на жидкое бордо и кислый рейнвейн, жаркое и пудинг — на вальдшнепов и рагу, дубинку — на шпагу, мою шапочку — на касторовую шляпу с высокой тульей, простую божбу — на модную клятву, ящик с рождественскими подарками — на ящик с игральными костями, заутреню — на бесовский шабаш, а мое честное имя… Да я способен тебе голову расшибить, злодейка, как подумаю о том, чьи советы довели меня до этого!

— Чьи же советы, чьи? А ну, договаривай, ничтожный, жалкий подмастерьишка! Отвечай, кто тебе советовал? — накинулась на него миссис Урсли, вспыхнув от негодования. — А ну-ка, мелкая душонка, говори, по чьему совету ты стал картежником, а послушать тебя — еще и вором? Избави нас господи от лукавого! — С этими словами миссис Урсли набожно перекрестилась.

— Потише, потише, миссис Урсула Садлчоп! — прервал ее Дженкин, вскочив с кресла и гневно сверкнув на нее черными глазами. — Не забывайте, что я вам не муж, а если б я им был, то вы бы у меня помнили, чей порог в последний раз обметала скиммингтонская процессия, когда ее устраивали в честь такой же крикливой карги, как вы. note 123

— В другой раз, надеюсь, увижу процессию в твою честь, — огрызнулась миссис Урсли, позабыв с досады все свои медовые, приторные слова, — когда тебя повезут в Холборн с букетом на груди и со священником под рукой.

— Что ж, возможно, так и случится, — с горечью отозвался Джин Вин, — если я буду и дальше слушаться ваших советов. Но прежде чем настанет этот день, вы еще узнаете, что Джину Вину стоит свистнуть, и к его услугам будут дюжие молодцы с Флитстрит. Да, да, старая шельма, тебя еще посадят на телегу, как сводню и колдунью, вымажут красной краской и повезут в исправительный дом, колотя во все медные тазы, какие найдутся между Темпл-Баром и собором святого Павла, да так, будто сам черт бьет в них своими вилами!

Миссис Урсли побагровела как свекла и, схватив полупустую бутылку с вином, очевидно приготовилась, судя по первому движению, запустить ею в голову обидчику, как вдруг, с огромным усилием обуздав свою неистовую ярость, она нашла бутылке более законное применение, с удивительным хладнокровием наполнила бокалы и, подняв один из них, сказала с улыбкой, которая больше подходила к ее приятному, веселому лицу, нежели бешенство, искажавшее его несколько мгновений назад: