Вошедшего мистера Уэстона она встретила с улыбкой:

– Ну и шутку же сыграли вы со мной, честное слово! Полагаю, вы намеревались испытать мое любопытство и узнать, хорошо ли я умею угадывать? Но вы действительно напугали меня. Я уж подумала, не потеряли ли вы все свое состояние! А тут, вместо того чтобы соболезновать вам, приходится принести вам мои поздравления! От всей души поздравляю вас, мистер Уэстон, ведь вам в невестки достанется одна из самых очаровательных и достойных девиц в Англии!

Обменявшись взглядами с женой, мистер Уэстон убедился в том, что Эмма действительно поздравляет его от души; он немедленно воспрял духом. Морщины на его лице тотчас разгладились, голос зазвучал по-прежнему живо и бодро, он с благодарностью крепко пожал ей руку и охотно вступил в разговор – все доказывало, что еще немного времени, и он перестанет считать помолвку неприятной неожиданностью. Его собеседницы пытались своими репликами лишь сгладить растерянность и смягчить его возражения. Ко времени, когда они все обсудили и он снова рассказал Эмме все, что знал, – на обратном пути в Хартфилд, – он совершенно исцелился от тревог и недалек был от мысли, что Фрэнк совершил лучший поступок в своей жизни.

«Харриет, бедная Харриет!» – вот что неустанно повторяла себе Эмма, не в силах избавиться от мучившей ее тревоги. С нею самой Фрэнк Черчилль обошелся очень дурно – очень дурно по многим причинам! Но виной всему было не столько его легкомыслие, сколько ее собственное попустительство, поэтому теперь она так сердилась на него. Неприятная же ситуация, в которую вовлек он несчастную Харриет, делала нанесенную им обиду совсем уж черной. Бедная Харриет! Во второй раз пала она жертвой ее, Эммы, неверных представлений и лести. Мистер Найтли поистине сказал когда-то пророческие слова: «Эмма, вы плохой друг Харриет Смит». Она боялась, что сослужила Харриет дурную службу. Правда, ей не в чем было себя упрекнуть – ни в этом случае, ни в прошлом, – ведь не она одна пала жертвой заблуждения, не она одна предположила наличие таких чувств, которые в иной ситуации, возможно, Харриет и не почудились бы. Харриет признавалась в своем восхищении Фрэнком Черчиллем и в своем чувстве к нему задолго до того, как Эмма впервые намекнула ей на это. Однако Эмма осознавала свою вину за то, что поощряла заблуждение, которое должна была бы подавлять. Не следовало ей подливать масла в огонь! На то, чтобы охладить чувства подруги, ее влияния вполне хватило бы. И теперь ее мучила совесть. Вместо того чтобы загасить пламя, она его раздувала… Ей казалось, что она рисковала счастьем подруги безо всяких на то оснований. Здравый смысл должен был подсказать ей: не следует поощрять в Харриет мысли о нем, ведь вероятность того, что он ее полюбит, ничтожна. «Ах, – добавляла Эмма про себя, – боюсь, здравый смысл – это то, чего как раз мне недостает».

Она была крайне сердита на себя. Если бы не ее гнев в адрес Фрэнка Черчилля, ее положение было бы ужасным. А что же Джейн Ферфакс? По крайней мере, за нее можно больше не волноваться. Эмме хватит и забот о Харриет! Да, больше не нужно беспокоиться о Джейн, чьи трудности и чье нездоровье, несомненно, имели одну причину. Она скоро излечится и от того и от другого. Дни ее горестей и бед позади. Скоро она получит все: и здоровье, и счастье, и богатство… Теперь Эмма понимала, почему Джейн так решительно отвергала ее дружбу. Это открытие объясняло много мелких загадок. Несомненно, причиной всего была ревность – в глазах Джейн она была соперницей! Потому-то и отвергала мисс Ферфакс и предложение о помощи, и заботу. Поездка в хартфилдской карете была для нее, должно быть, пыткой, а маниока из кладовых Хартфилда казалась ядом. Эмма все поняла. И когда немного остыла, успокоилась, не могла не признать, что возвышение и счастье пришли к Джейн совершенно заслуженно. Но вот бедняжка Харриет! Мысли о ней были для Эммы тяжким бременем. Харриет нуждалась в ее сочувствии и утешении. Эмма со страхом думала о том, что второй удар может оказаться для подруги суровее первого. Принимая во внимание куда более возвышенное положение ее нынешнего объекта любви, можно ожидать, что так оно и будет. Судя по очевидно более сильному впечатлению, которое он произвел на Харриет, – как она сдержанна, как владеет собой! – удар будет больнее. Однако Харриет необходимо сообщить горькую правду, и чем скорее, тем лучше. Тут она припомнила последние слова мистера Уэстона: «Необходимо, чтобы до поры до времени вся история оставалась в полнейшей тайне. На этом особо настаивал мистер Черчилль! Он настаивает на такой дани уважения к своей недавно усопшей жене; несомненно, того же требуют приличия».

Эмма тогда пообещала никому ничего не говорить, но все же для Харриет можно сделать исключение. Это ее высший долг.

Несмотря на досаду, она не могла не ощущать едва ли не комизм своего положения! Ей предстоит столь же деликатно сообщить Харриет неприятную весть, как это сделала миссис Уэстон для нее самой. Сведения, которые очень осторожно сообщили ей, она должна столь же осторожно сообщить другой. Заслышав голос Харриет и звук ее шагов, Эмма невольно прижала руку к груди, дабы унять сердцебиение. Вот так, подумала Эмма, чувствовала себя миссис Уэстон, когда она сама подходила к Рэндаллсу. Вот бы и сейчас новость была воспринята с такой же легкостью!.. Но разумеется, об этом не может быть и речи.

– Что скажете, мисс Вудхаус? – вскричала Харриет, вбегая в комнату. – Ну не поразительно ли?

– Что вы имеете в виду? – отвечала Эмма, теряясь в догадках – ни по виду, ни по голосу Харриет невозможно было понять, известно ли ей о помолвке.

– О Джейн Ферфакс. Слышали вы когда-нибудь что-либо более удивительное? Ах! Вам нет нужды бояться, ведь мистер Уэстон уже сам мне все рассказал. Я только что встретилась с ним. Он предупредил, что это тайна, поэтому я не собираюсь ни с кем делиться новостью, однако он сказал, что вы уже все знаете.

– Что сказал вам мистер Уэстон? – спросила ошеломленная Эмма.

– О! Он все мне рассказал: что Джейн Ферфакс и мистер Фрэнк Черчилль собираются пожениться и что они уже давно тайно помолвлены. Ну не удивительно ли!

Это и правда было удивительно: Эмму так поразило поведение Харриет, что она просто не знала, как ее понимать. Оказывается, характер подруги совершенно изменился. Новость как будто не слишком взволновала ее, совершенно не расстроила и даже, кажется, не вызвала особенной заинтересованности. Эмма смотрела на Харриет, не в силах говорить.

– Ну кто бы мог подумать, – продолжала Харриет, – что он в нее влюблен? Уж скорее в вас… Разве что вы, – добавила она, слегка зарумянившись, – с вашей проницательностью… а больше никто…

– Честное слово, – сказала Эмма, обретая наконец дар речи, – я начинаю сомневаться в том, что обладаю таким талантом. Как можете вы, Харриет, серьезно спрашивать меня, догадывалась ли я, что он влюблен в другую, в то время как я – пусть лишь намеками, неявно – поощряла и поддерживала вас? До самого последнего часа у меня и малейшего подозрения не возникало в том, что Фрэнк Черчилль испытывает какие-либо чувства к Джейн Ферфакс! Можете быть уверены: знай я о его истинных чувствах, уж я бы постаралась вас предостеречь!

– Меня? – изумленно воскликнула Харриет, краснея. – Да зачем же вам предостерегать меня? Уж не думаете ли вы, будто я испытываю какие-либо чувства к Фрэнку Черчиллю?

– Приятно слышать, что вы говорите об этом так твердо, – отвечала Эмма с улыбкой, – однако не вздумайте отрицать! Был момент – и не слишком давно, – когда вы дали мне повод понять, что он вам не безразличен.

– Кто, он? Что вы, никогда! Милая мисс Вудхаус, неужели вы настолько превратно истолковали мои слова?

– Харриет! – вскричала Эмма после минутного замешательства. – Что вы имеете в виду? Боже всемогущий! Что все это значит? Я превратно истолковала ваши слова? Вы хотите сказать…

Она не могла больше выговорить ни слова – голос ее пресекся, и она села, с ужасом ожидая, что ответит Харриет.