26

Но скоро скуку пресыщенья Постиг виновный Измаил! Таиться не было терпенья, Когда погас минутный пыл. Оставил жертву обольститель И удалился в край родной, Забыв, что есть на небе мститель, А на земле еще другой! Моя рука его отыщет В толпе, в лесах, в степи пустой, И казни грозной меч просвищет Над непреклонной головой; Пусть лик одежда изменяет: Не взор – душа врага узнает!

27

Черкес, ты понял, вижу я, Как справедлива месть моя! Уж на устах твоих проклятья! Ты, внемля, вздрагивал не раз… О, если б мог пересказать я, Изобразить ужасный час, Когда прелестное созданье Я в униженье увидал И безотчетное страданье В глазах увядших прочитал! Она рассудок потеряла; Рядилась, пела <и>плясала Иль, сидя молча у окна, По целым дням, как бы не зная, Что изменил он ей, вздыхая, Ждала изменника она. Вся жизнь погибшей девы милей Остановилась на былом; Ее безумье даже было Любовь к нему и мысль об нем… Какой душе не знал он цену!..» И долго русский говорил Про месть, про счастье, про измену: Его не слушал Измаил. Лишь знает он да бог единый, Что под спокойною личиной Тогда происходило в нем. Стеснив дыханье, вверх лицом (Хоть сердце гордое и взгляды Не ждали от небес отрады) Лежал он на земле сырой, Как та земля, и мрачный и немой!

28

Видали ль вы, как хищные и злые К оставленному трупу в тихий дол Слетаются наследники земные — Могильный ворон, коршун и орел? Так есть мгновенья, краткие мгновенья. Когда, столпись, все адские мученья Слетаются на сердце – и грызут! Века печали стоят тех минут. Лишь дунет вихрь – и сломится лилея; Таков с душой кто слабою рожден, Не вынесет минут подобных он; Но мощный ум, крепясь и каменея, Их превращает в пытку Прометея! Не сгладит время их глубокий след: Все в мире есть – забвенья только нет!

29

Светает. Горы снеговые На небосклоне голубом Зубцы подъемлют золотые; Слилися с утренним лучом Края волнистого тумана, И на верху горы Шайтана Огонь, стыдясь перед зарей, Бледнеет – тихо приподнялся, Как перед смертию больной, Угрюмый князь с земли сырой. Казалось, вспомнить он старался Рассказ ужасный и желал Себя уверить он, что спал; Желал бы счесть он все мечтою… И по челу провел рукою; Но грусть – жестокий властелин! С чела не сгладил он морщин.

30

Он встал, он хочет непременно Пришельцу быть проводником. Не зная думать что о нем, Согласен юноша смущенный. Идут они глухим путем, Но их тревожит все: то птица Из-под ноги у них вспорхнет, То краснобокая лисица В кусты цветущие нырнет. Они все ниже, ниже сходят И рук от сабель не отводят. Через опасный переход Спешат, нагнувшись, без оглядки; И вновь на холм крутой взошли, И цепью русские палатки, Как на ночлеге журавли, Белеют смутно уж вдали! Тогда черкес остановился, За руку путника схватил И – кто бы, кто не удивился? — По-русски с ним заговорил.

31

«Прощай! ты можешь безопасно Теперь идти в шатры свои; Но, если веришь мне, напрасно Ты хочешь потопить в крови Свою печаль! страшись, быть может, Раскаянье прибавишь к ней, Болезни этой не поможет Ни кровь врага, ни речь друзей! Напрасно здесь, в краю далеком, Ты губишь прелесть юных дней; Нет, не достать вражде твоей Главы, постигнутой уж роком! Он палачам судей земных Не уступает жертв своих! Твоя б рука не устрашила Того, кто борется с судьбой: Ты худо знаешь Измаила; Смотри ж, он здесь перед тобой!» И с видом гордого презренья Ответа князь не ожидал; Он скрылся меж уступов скал — И долго русский без движенья Один как вкопанный стоял.

32

Меж тем, перед горой Шайтаном Расположась военным станом, Толпа черкесов удалых Сидела вкруг огней своих; Они любили Измаила, С ним вместе слава иль могила, Им все равно! лишь только б с ним! Но не могла б судьба одним И нежным чувством меж собою Сковать людей с умом простым И с беспокойною душою: Их всех обидел Росламбек! (Таков повсюду человек.)

33

Сидят наездники беспечно, Курят турецкий свой табак И князя ждут они. «Конечно, Когда исчезнет ночи мрак, Он к нам сойдет; и взор орлиный Смирит враждебные дружины, И вздрогнут перед ним они, Как Росламбек и уздени!» — Так, песню воли напевая, Шептала шайка удалая.

34

Безмолвно, грустно, в стороне, Подняв глаза свои к луне, Подруге дум любви мятежной, Прекрасный юноша стоял, — Цветок, для смерти слишком нежный! Он также Измаила ждал, Но не беспечно. Трепет тайный Порывам сердца изменял, И вздох тяжелый, не случайный, Не раз из груди вылетал; И он явился к Измаилу, Чтоб разделить с ним – хоть могилу! Увы! такая ли рука В куски изрубит казака? Такой ли взор, стыдливый, скромный, Глядит на мир, чтоб видеть кровь? Зачем он здесь, и ночью темной, Лицом прелестный, как любовь, Один в кругу черкесов праздных, Жестоких, буйных, безобразных? Хотя страшился он сказать, Нетрудно было б отгадать, Когда б… но сердце, чем моложе Тем боязливее, тем строже Хранит причину от людей Своих надежд, своих страстей. И тайна юного Селима, Чуждаясь уст, ланит, очей, От любопытных, как от змей, В груди сокрылась невредима! Часть третья She told nor whence, nor why she left behind Her all for one whoseem’d but little kind. Why did she love him? Curious fool! – be still — Is human love the growth of human will?.. [286] «Lara» L. Byron.

1

Какие степи, горы и моря Оружию славян сопротивлялись? И где веленью русского царя Измена и вражда не покорялись? Смирись, черкес! и запад и восток, Быть может, скоро твой разделят рок. Настанет час – и скажешь сам надменно: Пускай я раб, но раб царя вселенной! Настанет час – и новый грозный Рим Украсит Север Августом другим!

2

Горят аулы; нет у них защиты, Врагом сыны отечества разбиты, И зарево, как вечный метеор, Играя в облаках, пугает взор. Как хищный зверь, в смиренную обитель Врывается штыками победитель; Он убивает старцев и детей, Невинных дев и юных матерей Ласкает он кровавою рукою, Но жены гор не с женскою душою! За поцелуем вслед звучит кинжал, Отпрянул русский – захрипел – и пал! «Отмсти, товарищ!» – и в одно мгновенье (Достойное за смерть убийцы мщенье!) Простая сакля, веселя их взор, Горит – черкесской вольности костер!..

3

В ауле дальнем Росламбек угрюмый Сокрылся вновь, не ужасом объят; Но у него коварные есть думы, Им помешать теперь не может брат. Где ж Измаил? – безвестными горами Блуждает он, дерется с казаками, И, заманив полки их за собой, Пустыню усыпает их костями, И манит новых по дороге той. За ним устали русские гоняться, На крепости природные взбираться; Но отдохнуть черкесы не дают; То скроются, то снова нападут. Они, как тень, как дымное виденье, И далеко и близко в то ж мгновенье.

4

Но в бурях битв не думал Измаил Сыскать самозабвенья и покоя. Не за отчизну, за друзей он мстил — И не пленялся именем героя; Он ведал цену почестей и слов, Изобретенных только для глупцов! Недолгий жар погас! душой усталый, Его бы не желал он воскресить; И не родной аул – родные скалы Решился он от русских защитить!

5

Садится день, одетый мглою, Как за прозрачной пеленою… Ни ветра на земле, ни туч На бледном своде! чуть приметно Орла на вышине бесцветной; Меж скал блуждая, желтый луч В пещеру дикую прокрался И гладкий череп озарил, И сам на жителе могил Перед кончиной разыгрался, И по разбросанным костям, Травой поросшим, здесь и там Скользнул огнистой полосою, Дивясь их вечному покою. Но прежде встретил он двоих Недвижных также, но живых… И, как немые жертвы гроба, Они беспечны были оба!

6

Один… так точно! – Измаил! Безвестной думой угнетаем, Он солнце тусклое следил, Как мы нередко провождаем Гостей докучливых; на нем Черкесский панцирь и шелом, И пятна крови омрачали Местами блеск военной стали. Младую голову Селим Вождю склоняет на колени; Он всюду следует за ним, Хранительной подобно тени; Никто ни ропота, ни пени Не слышал на его устах… Боится он или устанет, На Измаила только взглянет — И весел труд ему и страх!

7

Он спит – и длинные ресницы Закрыли очи под собой; В ланитах кровь, как у девицы, Играет розовой струей; И на кольчуге боевой Ему не жестко. С сожаленьем На эти нежные черты Взирает витязь, и мечты Его исполнены мученьем: «Так светлой каплею роса, Оставя край свой, небеса, На лист увядший упадает; Блистая райским жемчугом, Она покоится на нем, И, беззаботная, не знает, Что скоро лист увядший тот Пожнет коса иль конь сомнет!»