XXVII

Амфитрион был предводитель — И в день рождения жены, Порядка ревностный блюститель, Созвал губернские чины И целый полк. Хотя бригадный Заставил ждать себя изрядно И после целый день зевал, Но праздник в том не потерял. Он был устроен очень мило: В огромных вазах по столам Стояли яблоки для дам; А для мужчин в буфете было Еще с утра принесено В больших трех ящиках вино.

XXVIII

Вперед под ручку с генеральшей Пошел хозяин. Вот за стол Уселся от мужчин подальше Прекрасный, но стыдливый пол — И дружно загремел с балкона, Средь утешительного звона Тарелок, ложек и ножей, Весь хор уланских трубачей: Обычай древний, но прекрасный; Он возбуждает аппетит, Порою кстати заглушит Меж двух соседей говор страстный Но в наше время решено, Что все старинное смешно.

XXIX

Родов, обычаев боярских Теперь и следу не ищи, И только на пирах гусарских Гремят, как прежде, трубачи. О, скоро ль мне придется снова Сидеть среди кружка родного С бокалом влаги золотой При звуках песни, полковой! И скоро ль ментиков червонных Приветный блеск увижу я, В тот серый час, когда заря На строй гусаров полусонных И на бивак их у леска Бросает луч исподтишка!

XXX

С Авдотьей Николавной рядом Сидел штаб-ротмистр удалой — Впился в нее упрямым взглядом, Крутя усы одной рукой. Он видел, как в ней сердце билось. И вдруг – не знаю, как случилось, Ноги ее иль башмачка Коснулся шпорой он слегка. Тут началися извиненья И завязался разговор; Два комплимента, нежный взор — И уж дошло до изъясненья… Да, да – как честный офицер! Но казначейша – не пример.

XXXI

Она, в ответ на нежный шепот, Н-гмой восторг спеша сокрыть, Невинной дружбы тяжкий опыт Ему решилась предложить — Таков обычай деревенский! Помучить – способ самый женский. Но уж давно известна нам Любовь друзей и дружба дам! Какое адское мученье Сидеть весь вечер tete-a-tete С красавицей в осьмнадцать лет · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

XXXII

Вообще я мог в году последнем В девицах наших городских Заметить страсть к воздушным бредням И мистицизму. Бойтесь их! Такая мудрая супруга, В часы любовного досуга, Вам вдруг захочет доказать, Что два и три совсем не пять; Иль вместо пламенных лобзаний Магнетизировать начнет — И счастлив муж, коли заснет!.. Плоды подобных замечаний, Конечно б, мог не ведать мир, Но польза, польза мой кумир.

XXXIII

Я бал описывать не стану, Хоть это был блестящий бал. Весь вечер моему улану Амур прилежно помогал. Увы · · · · · · Не веруют амуру ныне; Забыт любви волшебный царь; Давно остыл его алтарь! Но за столичным просвещеньем Провинциалы не спешат; · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

XXXIV

И сердце Дуни покорилось; Его сковал могучий взор… Ей дома целу ночь все снилось Бряцанье сабли или шпор. Поутру, встав часу в девятом, Садится в шлафоре измятом Она за вечную канву — Все тот же сон и наяву. По службе занят муж ревнивый, Она одна – разгул мечтам! Вдруг дверью стукнули. «Кто там? Андрюшка! Ах, тюлень ленивый!..» Вот чей-то шаг – и перед ней Явился… только не Андрей.

XXXV

Вы отгадаете, конечно, Кто этот гость нежданный был. Немного, может быть, поспешно Любовник смелый поступил; Но, впрочем, взявши в рассмотренье Его минувшее терпенье И рассудив, легко поймешь, Зачем рискует молодежь. Кивнув легонько головою, Он к Дуне молча подошел И на лицо ее навел Взор, отуманенный тоскою; Потом стал длинный ус крутить, Вздохнул и начал говорить:

XXXVI

«Я вижу, вы меня не ждали — Прочесть легко из ваших глаз; Ах, вы еще не испытали, Что в страсти значит день, что час! Среди сердечного волненья Нет сил, нет власти, нет терпенья! Я здесь – на все решился я… Тебе я предан… ты моя! Ни мелочные толки света, Ничто, ничто не страшно мне; Презренье светской болтовне — Иль я умру от пистолета… О, не пугайся, не дрожи; Ведь я любим – скажи, скажи!..»

XXXVII

И взор его притворно скромный, Склоняясь к ней, то угасал, То, разгораясь страстью томной, Огнем сверкающим пылал. Бледна, в смущенье оставалась Она пред ним… Ему казалось, Что чрез минуту для него Любви наступит торжество… Как вдруг внезапный и невольный Стыд овладел ее душой — И, вспыхнув вся, она рукой Толкнула прочь его: «Довольно, Молчите – слышать не хочу! Оставите ль? я закричу!..»

XXXVIII

Он смотрит: это не притворство,. Не штуки – как ни говори, — А просто женское упорство, Капризы – черт их побери! И вот – о, верх всех унижений! — Штаб-ротмистр преклонил колени И молит жалобно; как вдруг Дверь настежь – и в дверях супруг, Красотка: «Ах!» Они взглянули Друг другу сумрачно в глаза; Но молча разнеслась гроза, И Гарин вышел. Дома пули И пистолеты снарядил, Присел – и трубку закурил.

XXXIX

И через час ему приносит Записку грязную лакей. Что это? чудо! Нынче просит К себе на вистик казначей, Он именинник – будут гости… От удивления и злости Чуть не задохся наш герой. Уж не обман ли тут какой? Весь день проводит он в волненье. Настал и вечер наконец. Глядит в окно: каков хитрец- Дом полон, что за освещенье! А все засунуть – или нет? — В карман на случай пистолет.

XL

Он входит в дом. Его встречает Она сама, потупя взор. Вздох полновесный прерывает Едва начатый разговор. О сцене утренней ни слова. Они друг другу чужды снова. Он о погоде говорит; Она «да-с, нет-с» – и замолчит. Измучен тайною досадой, Идет он дальше в кабинет… Но здесь спешить нам нужды нет, Притом спешить нигде не надо. Итак, позвольте отдохнуть, А там докончим как-нибудь.

XLI

Я жить спешил в былые годы, Искал волнений и тревог, Законы мудрые природы Я безрассудно пренебрег. Что ж вышло? Право, смех и жалость! Сковала душу мне усталость, А сожаленье день и ночь Твердит о прошлом. Чем помочь? Назад не возвратят усилья. Так в клетке молодой орел, Глядя на горы и на дол, Напрасно не подъемлет крылья — Кровавой пищи не клюет, Сидит, молчит и смерти ждет.

XLII

Ужель исчез ты, возраст милый, Когда все сердце говорит, И бьется сердце с дивной силой, И мысль восторгами кипит? Не все ж томиться бесполезно Орлу за клеткою железной: Он свой воздушный прежний путь Еще найдет когда-нибудь, Туда, где снегом и туманом Одеты темные скалы, Где гнезда вьют одни орлы, Где тучи бродят караваном! Там можно крылья развернуть На вольный и роскошный путь!

XLIII

Но есть всему конец на свете, И даже выспренним мечтам. Ну, к делу. Гарин в кабинете. О чудеса! Хозяин сам Его встречает с восхищеньем, Сажает, потчует вареньем, Несет шампанского стакан. «Иуда!» – мыслит мой улан. Толпа гостей теснилась шумно Вокруг зеленого стола; Игра уж дельная была, И банк притом благоразумный. Его держал сам казначей Для облегчения друзей.

XLIV

И так как господин Бобковский Великим делом занят сам, То здесь блестящий круг тамбовский Позвольте мне представить вам. Во-первых, господин советник, Блюститель нравов, мирный сплетник, · · · · · · · · · · · · · · · · · · А вот уездный предводитель, Весь спрятан в галстук, фрак до пят, Дискант, усы и мутный взгляд. А вот, спокойствия рачитель, Сидит и сам исправник – но Об нем уж я сказал давно.

XLV

Вот, в полуфрачке, раздушенный, Времен новейших Митрофан, Нетесаный, недоученный, А уж безнравственный болван. Доверье полное имея К игре и знанью казначея, Он понтирует, как велят, — И этой чести очень рад. Еще тут были… но довольно, Читатель милый, будет с вас. И так несвязный мой рассказ, Перу покорствуя невольно И своенравию чернил, Бог знает чем я испестрил.

XLVI

Пошла игра. Один, бледнея, Рвал карты, вскрикивал; другой, Поверить проигрыш не смея, Сидел с поникшей головой. Иные, при удачной талье, Стаканы шумно наливали И чокались. Но банкомет Был нем и мрачен. Хладный пот По гладкой лысине струился. Он все проигрывал дотла. В ушах его «дана», «взяла» Так и звучали. Он взбесился — И проиграл свой старый дом И все, что в нем или при нем.

XLVII

Он проиграл коляску, дрожки, Трех лошадей, два хомута, Всю мебель, женины сережки, Короче – все, все дочиста. Отчаянья и злости полный, Сидел он бледный и безмолвный. Уж было за полночь. Треща, Одна погасла уж свеча. Свет утра синевато-бледный Вдоль по туманным небесам Скользил. Уж многим игрокам Сон прогулять казалось вредно, Как вдруг, очнувшись, казначей Вниманья просит у гостей.