VI
«Ах, посмотри сюда, кузина, Вот этот!» – «Где? майор?» – «О, нет! Как он хорош, а конь – картина, Да жаль, он, кажется, корнет… Как ловко, смело избочился… Поверишь ли, он мне приснился… Я после не могла уснуть…» И тут девическая грудь Косынку тихо поднимает — И разыгравшейся мечтой Слегка темнится взор живой. Но полк прошел. За ним мелькает Толпа мальчишек городских, Немытых, шумных и босых.
VII
Против гостиницы «Московской?», Притона буйных усачей, Жил некто господин Бобковской, Губернский старый казначей. Давно был дом его построен; Хотя невзрачен, но спокоен; Меж двух облупленных колонн Держался кое-как балкон. На кровле треснувшие доски Зеленым мохом поросли; Зато пред окнами цвели Четыре стриженых березки Взамен гардин и пышных стор, Невинной роскоши убор.
VIII
Хозяин был старик угрюмый С огромной лысой головой. От юных лет с казенной суммой Он жил как с собственной казной. В пучинах сумрачных расчета Блуждать была ему охота, И потому он был игрок (Его единственный порок). Любил налево и направо Он в зимний вечер прометнуть, Четвертый куш перечеркнуть, Рутеркой понтирнуть со славой, И талью скверную порой Запить цимлянского струей.
IX
Он был врагом трудов полезных, Трибун тамбовских удальцов, Гроза всех матушек уездных И воспитатель их сынков. Его крапленые колоды Не раз невинные доходы С индеек, масла и овса Вдруг пожирали в полчаса. Губернский врач, судья, исправник — Таков его всегдашний круг; Последний был делец и друг И за столом такой забавник, Что казначейша иногда Сгорит, бывало, от стыда.
X
Я не поведал вам, читатель, Что казначей мой был женат. Благословил его создатель, Послав ему в супруге клад. Ее ценил он тысяч во сто, Хотя держал довольно просто И не выписывал чепцов Ей из столичных городов. Предав ей таинства науки, Как бросить вздох иль томный взор, Чтоб легче влюбчивый понтер Не разглядел проворной штуки, Меж тем догадливый старик С глаз не спускал ее на миг.
XI
И впрямь Авдотья Николавна Была прелакомый кусок. Идет, бывало, гордо, плавно — Чуть тронет землю башмачок; В Тамбове не запомнят люди Такой высокой, полной груди: Бела как сахар, так нежна, Что жилка каждая видна. Казалося, для нежной страсти Она родилась. А глаза… Ну что такое бирюза? Что небо? Впрочем, я отчасти Поклонник голубых очей И не гожусь в число судей.
XII
А этот носик! эти губки, Два свежих розовых листка! А перламутровые зубки, А голос сладкий как мечта! Она картавя говорила, Нечисто «р» произносила; Но этот маленький порок Кто извинить бы в ней не мог? Любил трепать ее ланиты, Разнежась, старый казначей. Как жаль, что не было детей У них! · · · · · · · · · · · · · · · · · ·
XIII
Для большей ясности романа Здесь объявить мне вам пора, Что страстно влюблена в улана Была одна ее сестра. Она, как должно, тайну эту Открыла Дуне по секрету. Вам не случалось двух сестер Замужних слышать разговор? О чем тут, боже справедливый, Не судят милые уста! О русских нравов простота! Я, право, человек нелживый — А из-за ширмов раза два Такие слышал я слова…
XIV
Итак, тамбовская красотка Ценить умела уж усы · · · · · · · · · · · · Что ж? знание ее сгубило! Один улан, повеса милый (Я вместе часто с ним бывал), В трактире номер занимал Окно в окно с ее уборной. Он был мужчина в тридцать лет; Штаб-ротмистр, строен как корнет; Взор пылкий, ус довольно черный: Короче, идеал девиц, Одно из славных русских лиц.
XV
Он все отцовское именье Еще корнетом прокутил; С тех пор дарами провиденья, Как птица божия, он жил. Он спать, лежать привык; не ведать, Чем будет завтра пообедать. Шатаясь по Руси кругом, То на курьерских, то верхом, То полупьяным ремонтером, То волокитой отпускным, Привык он к случаям таким, Что я бы сам почел их вздором, Когда бы все его слова Хоть тень имели хвастовства.
XVI
Страстьми земными не смущаем, Он не терялся никогда. · · · · · · · · · · · · Бывало, в деле, под картечью Всех рассмешит надутой речью, Гримасой, фарсой площадной Иль неподдельной остротой. Шутя однажды после спора Всадил он другу пулю в лоб; Шутя и сам он лег бы в гроб — · · · · · · Порой незлобен как дитя, Был добр и честен, но шутя.
XVII
Он не был тем, что волокитой У нас привыкли называть; Он не ходил тропой избитой, Свой путь умея пролагать; Не делал страстных изъяснений, Не становился на колени; А несмотря на то, друзья, Счастливей был, чем вы и я. · · · · · · · · · · · · · · · · · · Таков-то был штаб-ротмистр Гарин: По крайней мере мой портрет Был схож тому назад пять лет.
XVIII
Спешил о редкостях Тамбова Он у трактирщика узнать. Узнал немало он смешного — Интриг секретных шесть иль пять, Узнал, невесты как богаты, Где свахи водятся иль сваты; Но занял более всего Мысль беспокойную его Рассказ о молодой соседке. «Бедняжка! – думает улан, — Такой безжизненный болван Имеет право в этой клетке Тебя стеречь – и я, злодей, Не тронусь участью твоей?»
XIX
К окну поспешно он садится, Надев персидский архалук; В устах его едва дымится Узорный бисерный чубук. На кудри мягкие надета Ермолка вишневого цвета С каймой и кистью золотой, Дар молдаванки молодой. Сидит и смотрит он прилежно… Вот, промелькнувши как во мгле, Обрисовался на стекле Головки милой профиль нежный; Вот будто стукнуло окно… Вот отворяется оно.
XX
Еще безмолвен город сонный: На окнах блещет утра свет; Еще по улице мощеной Не раздается стук карет… Что ж казначейшу молодую Так рано подняло? Какую Назвать причину поверней? Уж не бессонница ль у ней? На ручку опершись головкой, Она вздыхает, а в руке Чулок; но дело не в чулке — Заняться этим нам неловко… И если правду уж сказать — Ну кстати ль было б ей вязать!
XXI
Сначала взор ее прелестный Бродил по синим небесам, Потом склонился к поднебесной И вдруг… какой позор и срам! Напротив, у окна трактира, Сидит мужчина без мундира. Скорей, штаб-ротмистр! ваш сюртук! И поделом… окошко стук… И скрылось милое виденье. Конечно, добрые друзья, Такая грустная статья На вас навеяла б смущенье; Но я отдам улану честь — Он молвил: «Что ж? начало есть».
XXII
Два дня окно не отворялось. Он терпелив. На третий день На стеклах снова показалась Ее пленительная тень; Тихонько рама заскрипела. Она с чулком к окну подсела. Но опытный заметил взгляд Ее заботливый наряд. Своей удачею довольный, Он встал и вышел со двора — И не вернулся до утра. Потом, хоть было очень больно, Собрав запас душевных сил, Три дня к окну не подходил.
XXIII
Но эта маленькая ссора Имела участь нежных ссор: Меж них завелся очень скоро Немой, но внятный разговор. Язык любви, язык чудесный, Одной лишь юности известный, Кому, кто раз хоть был любим, Не стал ты языком родным? В минуту страстного волненья Кому хоть раз ты не помог Близ милых уст, у милых ног? Кого под игом принужденья, В толпе завистливой и злой, Не спас ты, чудный и живой?
XXIV
Скажу короче: в две недели Наш Гарин твердо мог узнать, Когда она встает с постели, Пьет с мужем чай, идет гулять. Отправится ль она к обедне — Он в церкви, верно, не последний; К сырой колонне прислонясь, Стоит все время не крестясь. Лучом краснеющей лампады Его лицо озарено: Как мрачно, холодно оно! А испытующие взгляды То вдруг померкнут, то блестят — Проникнуть в грудь ее хотят.
XXV
Давно разрешено сомненье, Что любопытен нежный пол. Улан большое впечатленье На казначейшу произвел Своею странностью. Конечно, Не надо было б мысли грешной Дорогу в сердце пролагать, Ее бояться и ласкать! · · · · · · · · · · · · · · · · · · Жизнь без любви такая скверность! А что, скажите, за предмет Для страсти муж, который сед?
XXVI
Но время шло. «Пора к развязке! Так говорил любовник мой. — Вздыхают молча только в сказке, А я не сказочный герой». Раз входит, кланяясь пренизко, Лакей. «Что это?» – «Вот-с записка; Вам барин кланяться велел-с; Сам не приехал – много дел-с; Да приказал вас звать к обеду, А вечерком потанцевать. Он сам изволил так сказать». «Ступай скажи, что я приеду». И в три часа, надев колет, Летит штаб-ротмистр на обед.
