– За твое путешествие, Сергей, по тайге! Ну и за прибытие… О нет, прости. За прибытие не хочу. Желать другу причалить к такому берегу – по меньшей мере свинство.

– Почему свинство? Хороший тост, офицерский традиционный.

– Ах, ты доволен! Тогда возражать не буду. За службу – так за службу. Мне все равно, – согласился Соболь. – Только я сбегу отсюда. Заявляю вполне серьезно.

– А это, как говорят, будем посмотреть, – мягко улыбнулся Мельников. – Ты знаешь, обещала синица море поджечь…

– Ну, синица и Соболь имеют маленькое различие. Не так ли?

– Как тебе сказать…

– Ладно, отставить синицу. А ты знаешь… я все-таки весной уеду. Скажу по секрету: в Москве, в отделе кадров, дружок у меня сидит. Обещает подобрать что-нибудь в треугольнике. – Он посмотрел на Сергея и подмигнул: – Ведь я выбирать не буду. Соглашусь на любое место, даже с понижением в окладе, только в Москве или…

Мельников пожал плечами. А Соболь снова налил коньяку и предложил тост за дерзновенные мечты.

– Только каждый за свои, – поправил Сергей и, выпив, стал закусывать тоненькими ломтиками сочного антоновского яблока. Помолчав, спросил: – Как живешь, Михаил? Женился?

– Нет. Холостяк. Одному легче бродить по грешной земле. А что за счастье у тебя: семья в Москве, сам здесь. Роман в письмах. Не очень, по-моему, интересно. Странно, как только жена смирилась. Она ведь с характером. Я ее немножко знаю.

– Помню, помню, – сказал Мельников, многозначительно прищурившись. Ему не хотелось ворошить в памяти прошлое, но оно всплыло само по себе. Когда-то в Большом театре, еще до женитьбы, Сергей познакомил Соболя с Наташей. А через три дня девушка, еле удерживаясь от смеха, рассказала Сергею о том, как его друг бегал встречать ее к самому институту и оттуда провожал до дома, уверяя, что он готов идти за ней хоть на край света.

Мельников посмотрел в глаза Соболю и подумал: «Наверно, считает, что я об этом не знаю. А может, забыл. Ну и пусть, напоминать не буду». Он съел еще ломтик яблока, откинулся на спинку стула, сказал серьезно:

– А все же я твоей холостяцкой жизни не завидую, Михаил. Скучно, серо, холодно…

– Зато вольно, – отозвался тот. – За руку никто не держит. Но я мог бы давно жениться, – вдруг признался Соболь. – Была девушка хорошая. Адъюнктура помешала. Два года готовился, из-за стола не вылезал. Думал: поступлю, уцеплюсь за Москву, а тогда о женитьбе помышлять буду.

– Ну и что с адъюнктурой?

– Не вышло. Поехал сдавать экзамен, а мне вопросы: «К какой научной работе имеете тягу? Чем занимаетесь в этой области?» А я за всю жизнь даже статьи в газету не написал. Пришлось играть отбой. Девушка тем временем замуж вышла. Но я не жалею. Невест немало на земле Русской. Сейчас у меня одна надежда на перевод. Уеду в большой город, а там…

Он сидел такой же, как прежде, высокий, костистый, с длинным красным лицом. Если бы посмотрел на него незнакомый человек, подумал: «Бежал, наверно, или только что поднимал очень тяжелое». А Мельникову казалось другое: будто охватило однажды пламя горячими языками лицо Соболя, да так навсегда и оставило на нем свои следы.

Мельников был немного ниже ростом, но гораздо плотнее и шире своего собеседника. Вот он расстегнул ворот рубахи, чтобы посвободнее вздохнуть. Грудь коричневая. Плечи развернуты. На руках тугие бугры мускулов.

Соболь не без зависти любовался другом. А когда поднялись из-за стола, похлопал его по плечу, сказал откровенно:

– И никак ты не стареешь, Сергей. На других Дальний Восток следы оставляет, а тебя хоть снова жени.

– А зачем стареть, какой интерес?

– Погоди, погоди, – остановил его Соболь. – С нашим управляющим поработаешь, вспомнишь маму.

– Что, суровый?

– Дышать не дает. Но зато порядочек держит отменный. Начальство довольно. Словом, поживешь – увидишь. А сейчас… – Соболь взглянул на часы, – как раз время сыграть в бильярд. Пойдем. Клуб наш посмотришь. С библиотекаршей познакомлю. Славная такая – Олечка. Похожа на пушкинскую.

Мельников рассмеялся:

– Значит, по Ольгам ударяешь. Ну-ну, холостяку можно. А мне – вроде не с руки. Вот насчет бильярда не против. Только знаешь…

– Что?

– Давай раньше в шахматы сыграем.

– О нет, – махнул рукой Соболь, – не силен. И, признаться откровенно, не люблю. Шары гонять – куда веселее. Пойдем. – Надевая китель, он взглянул на подоконник, увидел тетради, прочитал: «Записки командира батальона». – Что это у тебя?

Потом перелистал несколько страниц, пробежал быстрым взглядом по ровным строчкам, удивленно спросил:

– Мемуары, да?

Мельников отрицательно покачал головой.

– А что же, диссертация? – допытывался Соболь, продолжая листать страницы.

– Нет, – сказал Мельников. – Это просто записки.

– Совсем не просто. Думаешь, не понимаю? Все понимаю, Серега. Это же труд, дерзание, талант!..

– А ты не смейся. Меня ведь не смутишь.

– О, это я знаю, – согласился Соболь. – А насчет таланта говорю без смеха. Я помню, как ты очерки в журнале печатал. Даже слышал, как тебя начальник академии расхваливал. Разве не правда?

Мельников молчал.

– Скромничаешь? Может, правильно делаешь. Говорят, что скромность украшает людей. Только я уверен: одна скромность ничего не стоит. Нужно кое-что еще.

– Правильно, – согласился Мельников, – нужны еще некоторые человеческие качества.

Соболь сделал вид, что не понял реплики, и продолжал перелистывать страницы.

– Талант, честное слово, талант, – повторял он с нарочитой серьезностью. – А записки, кажется, солидные. Будь у меня такой труд, разве я сидел бы в этом захолустье? Эх, Серега, Серега, не понимаешь ты жизни.

– Кому что дано, – сказал Мельников, забирая тетрадь из рук Соболя. – Ну, пойдем в клуб, а то возьму и раздумаю.

– Идем, идем…

Вышли на улицу. После яркого электрического света темнота казалась непроницаемой. Соболь достал из кармана фонарик, и желтый кружок света побежал по узкой, посыпанной мелким гравием тропке.

– Да, не очень весело, – заметил Мельников, оглядываясь по сторонам.

– Обожди, подойдёт зима да разыграется степняк – на белый свет не взглянешь.

– Не пугай ты меня, Михаил.

– Хорошо, хорошо, больше не буду.

Соболь взял товарища под руку и вывел на дорогу. Так они дошли до белого здания, из высоких окон которого на жухлую траву падали квадраты яркого света. Сняли шинели, фуражки. Соболь открыл дверь в библиотеку, громко крикнул:

– Олечка, привет!

– Здравствуйте, – ответила невысокая молодая женщина в темном халате.

– Представляю нового читателя, – кивнул Соболь на Мельникова. – Мой старый друг. Прошу любить и жаловать.

– Очень хорошо, – отозвалась женщина, подав Сергею руку. В ее по-девичьи стройной и гибкой фигуре, в синих глазах, в чертах нежно-розового лица и в локонах со вкусом уложенных светлых волос было много привлекательного.

– Что ж, книги выбирать будем?

– Не угадали, Олечка, – бесцеремонно ответил за товарища Соболь. Он подошел к ней ближе, склонился к маленькому розовому уху. – Не будьте строги, пустите нас в бильярдную.

– Пожалуйста. – Вынув из ящика стола ключ, она пошла открывать соседнюю с библиотекой комнату.

Глядя на Ольгу Борисовну, Мельников почему-то подумал о Наташе. Когда теперь они встретятся? Сколько предстоит еще пережить беспокойства с этими переездами. «Сегодня же напишу ей письмо, – твердо решил Сергей. – Объясню все откровенно. Не может быть, чтобы она не поняла меня».

Открыв бильярдную, Ольга Борисовна включила свет, по-хозяйски осмотрела стол, обитый зеленым сукном, шары и, остановив взгляд на Мельникове, заговорщически улыбнулась:

– Обыграйте этого чемпиона, а то он от успехов земли под собой не чувствует.

– О-ле-чка!.. – крикнул Соболь, подняв над головой кий. – Против меня?

– Да, против. – Она еще раз взглянула на Мельникова, и в глазах ее блеснули искорки лукавства. – Обыграйте, обыграйте, товарищ подполковник.