– Молчун, дай я помогу. – Девка легонько дернула меня за рукав.
– Чем же ты мне поможешь? – Я искренне удивился.
– Ну, не знаю, – замялась она.
– Так, белочка. – Я пытался говорить мягко, но убедительно. – Давай договоримся: нынче и завтра ты отдыхаешь. И никаких «дай помогу». Хорошо?
– Дак как же...
– А вот так. Лучше будет, если совсем заболеешь? Сляжешь, не ровен час. Считай, что ты мне так помогаешь.
Кивнула. Согласилась или нет, не знаю, но спорить не стала.
Вернулся Желвак с такой надутой физиономией, будто не охапку хвороста принес, а полные пригоршни пиявок. Вот еще горе на мою шею.
Вскоре веселые язычки пламени заплясали, перепрыгивая с ветки на ветку, лаская дно котелка. Учитель Кофон говорил, что, только научившись добывать и поддерживать огонь, люди окончательно отделились от зверья. В нашем, людском понимании, конечно. Для перворожденных мы так зверьми, дичью или тягловой скотиной, остались.
Пока вода закипала, я заглянул в мешок – по полгорсти муки еще найдется. Нужно раздать. Завтра попробую поохотиться. Или, глядишь, на ручей выйдем – порыбачу. Снасть у меня нетронутая лежит. Даже загибаясь от усталости, ее не брошу.
Желвак и Гелка с удовольствием взяли свою долю. Бывший голова сразу отправил в рот. Девка ела по чуть-чуть.
Мак Кехта предложенную пищу вновь отвергла, гордо покачав головой.
Уморить до смерти она себя хочет, что ли? Да будь ты хоть трижды перворожденным и высшей расой, но нельзя же столько времени голодать!
– Мисте их, феанни, – попытался образумить я сиду. – Эн вас а мюре? Нужно есть, госпожа. Или ты хочешь умереть?
Эх, как она вскинулась в ответ на мягкое и невинное замечание!
– Шив’ кл’иптха, салэх? Ты издеваешься, человек?
– Ни хеа... Нет, – ошеломленный напором, сумел только выдавить из себя. – Я хотел...
– Ши ни их люс! Сиды не едят траву!
Так вот оно что! А я, дурак старый, злился, бурчал про себя, сетуя на высокомерие ярлессы. Не желает, дескать, мукой питаться, разносолы ей всякие подавай! А оказалось, что перворожденные не употребляют растительной пищи. Этого нам даже дотошный Кофон не рассказывал. А знал ли он сам такие подробности? Где-то в глубине души снова шевельнулась мысль – вот бы вернуться в Школу... Или в Вальонскую Академию, на худой конец. Или лучше вот что! Когда устроимся с Гелкой где-нибудь в Восточной марке, начну писать книгу. О севере и народах, его населяющих. О животных и растениях. О погоде, недрах земных, реках...
Пока я предавался приятным фантазиям, Мак Кехта, резко тряхнув головой, отвернулась, потянулась сперва за мечами, словно хотела сгрести их под мышку и убраться прочь, куда глаза глядят. Руки ее замерли на полпути, плечи предательски задрожали. А я думал, перворожденные плакать не умеют! По крайней мере, бешеная сидка, неугомонившаяся ведьма... Или как там ее еще называли по селам и факториям?
Я потянулся, легонько тронул сиду за плечо:
– Мах ме, феанни... Прости меня, госпожа...
Она стряхнула мою руку тем же резким движением, каким когда-то на площади перед «Рудокопом» отмахивалась от Этлена.
– Та ни юул’э, феанни. Мид’, салэх, амэд’эх агэс дал. Я не знал, госпожа. Мы, люди, глупы и невежественны.
Мак Кехта медленно повернулась. Слез в глазах – ни следа. Только боль и отчаяние.
– Та эхэн’э, Эшт. Я помню, Молчун.
Вот так да! Что она помнит? Что война с людьми сделала из нее то, что не сделали бы и сотни лет усиленного воспитания ненависти и жестокости? Или что люди по сути своей животные, на которых не стоит обращать внимания? Но животным не мстят. А если не это, то что?
Нельзя не заметить, что сида изменилась. Исчезла сквозящая в каждом жесте, каждой фразе непримиримость. Даже голос стал мягче. Надолго ли?
В это время вскипела вода, отвлекая меня от размышлений к обыденным заботам. Пора чай заваривать.
Да, чуть не забыл. В первый раз Мак Кехта назвала меня просто Молчуном. По имени. Без обязательного «салэх».
Правый берег Аен Махи, фактория, яблочник, день первый, к вечеру.
Юрас любил посидеть вечером, покуривая трубочку с тютюнником, на очищенном от веток стволе по ту сторону плетня, ближе к опушке леса.
С Аен Махи набегал ветерок. Далеко-далеко на западе солнце потихоньку клонилось к зубцам Облачного кряжа, окрашивая их в алый цвет. Впереди, на расстоянии полета стрелы, тянулись к небу буки и грабы, чьи листья начали уже блекнуть в преддверии близкой осени.
За спиной Юраса немногочисленные обитатели фактории завершали хлопотливый, трудовой день. Шумела ребятня, сновали туда-сюда бабы. Над двускатными крышами курились легкие дымки, а значит, на любовно сложенных очагах кипела в котлах похлебка. Душистая, со стрелками дикого лука.
Три приземистых, крытых дерном бревенчатых дома давали приют шести семьям. Народу хватало. Но другие трапперы старались Юраса не беспокоить в то время, когда он отдыхал по вечерам. Виной тому был вспыльчивый нрав плечистого ардана, часто раздающего тумаки под горячую руку более слабым соседям. А последние три дня к нему стало просто опасно подходить.
Траппер глубоко затянулся душистым зельем и потер заскорузлым пальцем желтеющий синяк под левым глазом – причину отвратительного настроения. Заработать фонарь на глазах у всего поселка!
Юрас скрипнул зубами на роговом мундштуке...
Вдруг его внимание привлекло легкое движение на границе тени, у самого подножия древесных стволов. Что бы это могло быть?
На опушку, настороженно оглядываясь, вышел невысокий человек, вооруженный луком. Постоял, подумал, а потом, заметив Юраса, направился прямиком к нему.
По мере приближения незнакомца траппер имел возможность внимательно рассмотреть пузатую сумку через плечо, седую, нестриженую бороду и лисью шапку с роскошным, спадающим на плечо хвостом.
Путник остановился на расстоянии трех шагов. Поклонился, прижав ладонь к груди. По этому жесту Юрас безошибочно определил трейга. Недовольно скривился, но все же кивнул в ответ. Трейгов он не любил с недавних пор.
– Хороший вечер, – первым заговорил пришелец.
– Дык, – неопределенно пожал плечами траппер. – Вестимо...
– Меня Хвостом кличут.
– Угу...
– Я присяду?
Ардан снова пожал плечами. Этот жест мог быть истолкован и как «Да, пожалуйста», и как «Только тебя тут и не хватало».
Хвост не смутился проявлением негостеприимства и отсутствием радости по поводу его прихода. Прислонил кибить лука к плетню и присел на бревно.
Помолчали.
– Жарковато этим летом. – Трейг стянул шапку и взъерошил редкие волосы на темени.
– Дык... Припекает.
– И куда печет?
– Вестимо куда, – буркнул ардан. – В землю.
– Тютюнничку не отсыплешь?
Юрас смерил собеседника пристальным взглядом. Заметил хищную жадность записного курильщика, лишенного тютюнника.
– У самого мало.
– Мне много не надо. Щепотку.
– Щепоть одному, щепоть другому. Зима на носу. Я что, сеном трубку набивать в лютом буду?
– Прижимистый ты мужик. Как звать-то хоть?
– Ребята Метким кличут, а как мамка звала, тебе без надобности.
– И правда, без надобности, – легко согласился Хвост.
– Ото ж.
– А ежели продать попрошу? А, Меткий?
Ардан почесал ляжку.
– А что у тебя? Серебро? Мех?
– Самоцветы.
– На что они мне? – Юрас опять почесался.
– Торговцам отдашь. Я дешево сменяю.
Траппер подумал маленько. Потер затылок.
– Покажи.
Трейг вытащил из-за пазухи кожаный мешочек, зубами распустил узел на тесемке, высыпал на ладонь несколько блестящих камешков.
– Тихо, – остановил он протянутые арданом пальцы. – Глазками, браток, глазками.
Юрас удумал было возмутиться и, воспользовавшись случаем, дать пришельцу в ухо, а потом и отобрать за просто так принесенные самоцветы. Но под взглядом темных глаз Хвоста его задор быстро улетучился.
