*

“...приди, Изоглосса. Шаг твой летучий услышать хочу я в ночи бессонной. Глазом таинственным смотрит луна, наш грустный свидетель Страсти безумной, прощанья с тобой, слез и печали…” Она смахнула с пергаментного листа романа непрошеную слезу, грозящую размазать как минимум шесть строчек страницы триста три в “Гегемоне и Изоглоссе”. Она всегда плакала, когда читала эту сцену. И следующую. И ту, которая следовала за ней. И после нее. И потом еще одну. И так – до конца. Редкий носовой платок дотягивал до середины поэмы. Она в изнеможении откинулась на каменную стену своей маленькой потайной пещерки. Какая страсть!.. Какая любовь!.. Какие муки претерпевала несчастная Изоглосса ради того, чтобы встретиться с возлюбленным на краю могилы и вместе принять смерть от мстительной руки ревнивого царя Анакретона!.. Вот это жизнь! Вот это настоящая любовь. Какая могла бы быть у них с Нектарином… Она захлопнула фолиант, прижала его к груди и, зажмурив глаза, представила: это не Изоглосса, а она сама, переодетая мальчиком, пробирается в темницу, и не к Гегемону, а к Нектарину, и говорит ему: “...Боги послали мне знак – зяблик запел у колодца. Вестник он добрых вестей – план мой побега удастся…”. А Нектарин ей в ответ: “Слово я дал умереть – боги свидетели были, клятва моя нерушима, должен я завтра принять смерти простое объятье…” Нет. Так не хорошо. Только встретились наконец-то – и сразу умирать. Да еще вместе. Нет. Лучше представить, как в “Хлориде, дочери Аммония”. Он как будто приезжает свататься к старшей сестре – ну он же не знал, как будто, что она такая мымра, но в день помолвки встречает меня в саду под оливой и говорит: “Спала с очей пелена… Только Светило узрев, чары Луны забываешь…” А я ему… – – Вон она!!! – – Ах ты, бездельница!!! – – Книжки опять свои читает! – – Ишь ты, куда спряталась! – – Думала, мы ее здесь не найдем! О, боги Мирра!.. Только не это!!! Сестры!!!.. Она быстро сунула книжку в куст ананасов и как ни в чем ни бывало помахала мгновенно вспотевшей ладошкой несущимся прямо к ее потайному месту сестричкам-змеюкам. – А я тут сижу, на море смотрю… – Ага… На море… – А там что?! – Где? – Там!!! – Где – там? – За спиной! – Ананасы? – Не прикидывайся дурочкой! За виноградом в скале что? – Ничего!.. – Щаз! – Рия, наконец, добралась до пятачка, на котором еще минуту назад так безмятежно предавалась мечтам влюбленная девочка, и, отбросив театральным жестом толстую портьеру из виноградных листьев в сторону, открыла всем на обозрение вход в ее потайное убежище. – Ты не имеешь права! Уходи отсюда! – Она бросилась к сестре, но было поздно. И она, и подоспевшая весьма кстати Ния уже разглядывали, хихикая, ее сокровища. Святилище ее героя, ее кумира, ее бога было осквернено. Жизнь, такая прекрасная и волнующая еще минуту назад, была окончена. – Мими, деточка, – скорчив назидательную физиономию, обратилась к ней Ния. – Ну, ты сама понимаешь, что ты такое делаешь, а? Ну, ты понимаешь, кто ты, и кто он, а? Такие, как он… – И посмотри на свою прическу! Это же стыдобушка! Узамбарские косички! Это же додуматься надо! Тоже, поди, в своих… книжках … вычитала? И что это у тебя там за склад? – Выбрось эту гадость немедленно! Ты бесчестишь всю нашу семью, бестолковая девчонка! – Рия решительно двинулась вперед, и разрушение было у нее в глазах. – Откуда только она все это натащила!.. – Не тронь! Уходите!!!.. – и снова слезы хлынули из ее глаз, но в это раз это были слезы бессильной злости и отчаяния. – Ты на кого кричишь!.. – Что вы понимаете вообще в жизни!.. Дуры!.. Старые девы!.. Шпионки!.. Ненавижу!.. Видеть вас больше не хочу!!!.. После такого позора оставалось только умереть. И она, не разбирая под ногами дороги, бросилась вниз, захлебываясь от рыданий.

*

Усталое, но довольное солнце не спеша приближалось к горизонту, когда голодный и чрезвычайно злой Серый увидел прямо по курсу еще один остров. Теперь, угрюмо подумал он, он, кажется, стал понимать, почему острова назвали Барбосскими. Потому, что их тут как собак нерезаных, и никто не знает, как который из них называется. Дело было в том, что карта, нарисованная заботливыми грайями, отправилась в самостоятельный полет с первым порывом ветра над морем, а аборигены, считающие каждый остров, на котором могло поместиться более десяти избушек – государством, а архипелаг – супердержавой, давали своим родным странам сугубо индивидуальные названия, забывая при этом сообщить их остальным. Как-то раз, опросив жителей каждого из трех островов на предмет названий двух соседних клочков суши, расположенных поблизости, запутанный вконец Волк получил шесть различных имен. Держа в памяти школьные уроки математики, продолжать эксперимент он не решился. Конечно, он пробовал и просто спрашивать, где тут, мол, у вас живут Горгоны, но, так как каждый раз ответ состоял из взмаха руки в неопределенном направлении и нового названия, такую практику он тоже вскоре прекратил, и теперь, кроме “Где тут у вас можно купить пожрать?” и “Горгоны здесь живут?”, глупых вопросов не задавал. Желудок, с утра не видавший ни крошки съестного, с укоризной напомнил хозяину, что сапоги-самобранки достались Ивану, а ему – только сварливый и, судя по всему, очень невкусный ковер, и далее потребовал срочно и в ультимативной форме хотя бы хлеба, сыра и копченой колбасы с помидорами. С его стороны острова никаких поселений видно не было, и Сергий, решив отложить поиски местной столицы в дальних кустах или в каком-нибудь корявом овраге на следующий день, приказал Масдаю приземляться. Для лагеря Масдай выбрал самый просторный карниз крутого берега, с отвесной стеной – с одной стороны, и потрясающим видом на закат – с другой. Единственный недостаток – отсутствие сухого топлива для костра – легко исправлялся прогулкой к широкой береговой полосе, на которой в изобилии, как кости доисторических монстров, белели разнокалиберные трупы деревьев, выброшенных когда-то штормами. Набрав полную охапку елок-палок, Серый уже собирался подниматься по крутой тропинке обратно, как вдруг услышал доносящиеся из-за большого камня метрах в ста от него непонятные звуки. Как будто какая-то зверюшка то ли скулила, то ли повизгивала. Мека, в восторге от долгожданной встречи с твердой землей выписывавший радостно круги на песке, тут же насторожился, махнул пушистой львиной кисточкой и стрелой (если только бывают пятиметровые чешуйчатые стрелы толщиной с двадцатилетнюю березку) помчался на шум. – Стой! Ты куда! Ты же его до смерти напугаешь!!! – наученный горьким опытом, возопил отрок, но химерик даже не оглянулся. – Мека!.. Ах ты, козелище!.. И Сергий, побросав свои ветки, сколько хватало сил, побежал за ним. Но было уже поздно. Любопытный, восторженный Мека, юный друг природы вообще и всего живого – в частности, несмотря на прошлые случаи все также не понимающий, как можно не любить такого замечательного, такого веселого и дружелюбного зверя, как он, уже скрылся за валуном, чтобы скорее подружиться с кем-нибудь, пока еще о таком счастье и не мечтающем. Подбегая поближе, Волк с замиранием сердца обратил внимание, что звуки прекратились. Но, с другой стороны, и химерик пока еще не возвращался. Значит, есть надежда на простой обморок. Оббежав валун, Серый остановился, как вкопанный, и мгновение даже раздумывал, не упасть ли в обморок ему самому. Потому, что за этим самым камнем сидела девчонка лет пятнадцати, в голубой тунике и синем плаще, и самозабвенно наглаживала лучившегося от счастья Меку по рогатой голове, другой рукой прижимая его к себе, как величайшее сокровище рода человеческого и шептала ему на ухо что-то очень приятное. Услышав хруст гальки под ногами Серого, девочка подняла глаза и доверчиво посмотрела на него. – Это твой?.. – Д-да… – А можно я его поглажу? – М-можно… – Спасибо! А как его зовут? – Мека. – Мека!.. Какая прелесть! Мека-Мека-Мекушка!.. Химерик тыкался улыбающейся мордой девочке в ее узамбарские косички и от удовольствия разве что не мурлыкал. При виде него не визжали, не бежали и не получали сразу всех трех инфарктов. Ему обрадовались. Его погладили и почесали ему за ушком. Его назвали Мекушкой и прелестью. Разобраться в своих несложных чувствах ему не составило труда. К Сергию он был просто привязан. Свою новую знакомую он полюбил. Пришедший немного в себя Волк закрыл, наконец, рот и стал придумывать, что бы спросить ему. “Ты его не боишься?” прозвучало бы глупо. “Горгоны здесь живут?” – не к месту. Поесть у него тоже было, и он решил остановиться на нейтральном: – Как тебя зовут? – Мими. А тебя? – Вообще-то, Сергий, по прозванью Волк, но ваши стеллиандры называют меня Ликандр. Мими задумалась. Мне “Ликандр” тоже больше нравится. – Я, честно говоря, испугался, когда этот козелик сюда побежал – тут кто-то попискивал, а у нас уже было несколько случаев, когда… Мими покраснела, и только сейчас Волк обратил внимание, что глаза у ней красные и припухшие, а с десяток скомканных и насквозь промокших носовых платков с какой-то замысловатой вышивкой валяется тут же, рядом. – Это я… – шепотом призналась девочка. – Извини, конечно, если это не мое дело, – нахмурился Серый, – но тебя кто-то обидел? – Да нет… – слегка нервно пожала плечами Мими. – Ничего особенного… Просто опять с сестрами поссорились… Как всегда… Подумаешь… И Я ИМ ТАКОГО НАГОВОРИЛА!.. ТАКОГО!.. И я теперь не знаю, как я вернусь домой… – и, без объявления войны, слезы хлынули из ее глаз даже не ручьями – реками, и она, уткнувшись в теплую шею химерика, отчаянно зарыдала. – Я люблю его!.. Люблю!.. Больше всего на свете!.. Больше жизни!.. А они смеются!.. Издеваются!.. – то и дело прорывалось через безутешные всхлипывания. – Если бы он пришел… Мы бы могли… Я бы ему… Он бы… А они… Они… Я не хочу… быть такой… как они… Я никогда… не вернусь!.. Пусть… забудут… Как мне плохо!.. Как плохо!.. Я такая несчастная-а-а!.. – М-ме-е-е-е!.. М-ме-е-е! – горестно присоединился растроенный Мека. И бедняга Серый, в полной растерянности и сам чуть не плача, присел рядом на песок, обнял обоих, и стал утешать, как мог, сочувственно приговаривая: – Да наплюй ты на них на всех!.. И не реви!.. Все наладится!.. Мека, у Мими, кажется, сморкаться больше некуда – принеси от Масдая полотенце бегом…