Литмир - Электронная Библиотека
A
A

С этими словами он вышел в открывшийся в стене проем. Затем они с Молигрубером снова пересекли давешний огромный зал. Подойдя к сидящему за столом человеку, доктор обменялся с ним несколькими словами, затем вернулся к Молигруберу и сказал: «Теперь спускаемся вниз». Вместе они миновали длинный коридор и вышли на просторную поросшую травой лужайку, в дальнем конце которой возвышалось необычного вида здание, казалось, возведенное из цельного кристалла, сверкающего всеми цветами радуги и множеством иных оттенков, которым Молигрубер даже не сумел бы дать названия. Перед дверью они остановились, и доктор пояснил: «Это и есть Зал Памяти. Куда бы ни попал человек, покинув пределы земного уровня, он найдет такой зал на каждом из высших уровней. Войдя в зал, ты увидишь витающую в пространстве модель земного шара. По мере приближения к ней ты ощутишь как бы бесконечное падение, пока, наконец, не очутишься на Земле, имея возможность видеть все происходящее, но сам оставаясь невидимым. Ты увидишь все свои дела и поступки, а также то, как они сказались на других людях. Таков Зал Памяти. Кое-кто называет его Залом Суда, хотя само собой, там нет никакого грозного судии, который придирчиво судит каждое земное деяние человека, взвешивает его душу на чашах весов – не слишком ли она отягощена грехами, и если да, то повергает ее в вечный огонь. Ничего такого там нет. В Зале Памяти каждый видит себя сам и судит, была ли успешной его жизнь. Если же нет – то почему и как это можно поправить. Теперь же – и взяв Молигрубера за руку, доктор мягко подтолкнул его вперед, – я оставлю тебя здесь. Ступай в Зал Памяти и оставайся там сколько понадобится. А когда ты выйдешь, тебя встретит другой человек. Прощай».

С этими словами он зашагал прочь. А охваченный смутным страхом Молигрубер остался стоять, не ведая, ни что откроется его взору, ни как реагировать на увиденное. Он все не решался двинуться с места, застыв как изваяние подметальщика улиц, только без привычной тележки. Наконец, какая-то Сила мягко развернула его и подтолкнула к Вратам Зала Памяти. И Молигрубер вошел.

Вот так Леониде Мануэль Молигрубер ступил под сень Зала Памяти, где увидел всю историю жизни – и собственной, и всех прочих ипостасей своей единой сущности от самого начала времен.

Он многое постиг, многому научился, разобрался в совершенных ошибках и узнал, к чему следует готовить себя в будущем. И неведомыми на Земле путями его познания неизмеримо расширились, характер прошел своеобразное очищение, а спустя некоторое время – дни, недели, а может, месяцы – Леониде Мануэль Молигрубер покинул Зал Памяти, после чего с помощью нескольких советников приступил к планированию своего возвращения на Землю с тем, чтобы исполнив свое задание в следующей жизни, он смог вернуться на гораздо более высокий уровень астрального бытия.

Глава 7

Болезненно схватившись за грудь, великий президент бессильно откинулся на спинку роскошного вращающегося кресла. Опять эта боль, эта бешеная грызущая боль, от которой грудь словно сдавливали безжалостные тиски. С трудом переведя дух, он стал лихорадочно соображать, что делать. Немедля вызвать врача и ехать в госпиталь или можно еще повременить?

Мистер Хоги МакОгуошер, президент компании «Блестящая безделушка», страдал тяжким недугом, сродни тому, что свел в могилу его отца. Основанная отцом фирма процветала как никогда, и Хоги не раз жалел, что старик этого не видит. Однако теперь и сам Хоги мешком осел в кресле, вытряхивая из пузырька капсулы амилнитрата. Разломив их в бумажной салфетке, он почувствовал, как легкий дымок проникает в грудную клетку, принося временное облегчение. Впрочем, при его болезни на выздоровление рассчитывать нечего – боль покинет его только вместе с жизнью. Но амилнитрат давал хотя бы небольшую передышку, и на том спасибо. Понимая, что очень многое остается несделанным, он вспомнил о давно умершем отце, о том, как они, бывало, подолгу беседовали – скорее как два брата, чем как отец с сыном. Мельком взглянув в широкое панорамное окно с тонированным вверху стеклом, он припомнил, как у этого окна рядом с ним стоял отец, слегка приобняв его за плечи. Тогда, глядя на здание фабрики, отец сказал: «Хоги, сынок, в один прекрасный день все это станет твоим. Береги ее как зеницу ока, Хоги, и она тебя обеспечит до конца твоих дней». – С этими словами отец тяжело опустился в кресло и – как теперь сам Хоги – застонал от боли, схватившись за грудь.

Хоги искренне любил отца. Как-то раз он уселся на край громадного отцовского письменного стола, который посетителям казался и вовсе безбрежным, – прекрасно отполированного резного стола работы старого европейского мастера – и спросил: «Не пойму, откуда у нас такая странная фамилия, папа? Меня многие спрашивают, а я ничего не могу ответить. Сегодня у тебя выдалась свободная минутка, заседание Совета директоров прошло удачно, вот и расскажи, что было до того, как ты приехал в Канаду».

Папаша МакОгуошер откинулся на спинку кресла – того самого, в котором теперь сидел Хоги, – и закурил толстую гаванскую сигару. Уютно попыхивая дымком и закинув ноги на стол, он сложил руки на внушительном животе и начал: «Ну что ж, сынок, мы были выходцами из Верхней Силезии, что в Европе. Вообще-то мы были иудеями, но нам с твоей мамой сказали, что даже в Канаде иудеев крепко притесняют, и тогда мы с мамой сказали, хорошо, мы это быстренько уладим, мы станем католиками – у них и денег куры не клюют, и несметная рать святых, которые о них заботятся. И вот мы с твоей мамой подумали-погадали насчет разных всяких фамилий – какую себе выбрать, и тогда я вспомнил двоюродного брата дяди твоей матери. Хороший был человек, и на жизнь хорошо имел. Он был таким же евреем, как мы с тобой, и делал большие деньги на мытье свиней. Он их – таки здорово мыл от хвоста до рыла, отскребал дочиста, даже бензином драил, и они выходили из его рук чистенькими, розовенькими – все равно что попка у младенца. И судьи всегда говорили, ну, этот кабанчик мог побывать в руках только одного человека – красавчик хоть куда». – Тут отец Хоги спустил ноги со стола, не спеша взял особый нож с острием в виде наконечника копья, отрезал кончик погасшей было сигары, и убедившись, что она снова задымила как следует, продолжил:

«Так вот, – говорю я жене, – вот что мы сделаем, назовемся Огуошерами – вполне приличное имя для Америки. У них там хватает забавных фамилий. – Он помолчал, задумчиво пожевав сигару. – А моя хозяйка говорит, что надо бы фамилию как-то украсить, чтобы она звучала совсем по католически. Давай-ка прибавим к ней приставку Мак, вроде как мы ирландцы. Ирландцы сплошь и рядом лепят эту приставку к своим фамилиям, и благодаря этому погромщики обходят их стороной. Тогда я говорю себе и говорю жене, так мы и сделаем, назовемся МакОгуошерами и заделаемся настоящими католиками».

Старик снова умолк, размышляя о чем-то своем. Хоги всегда безошибочно узнавал, когда отец впадал к задумчивость, по тому, как неизменная сигара то и дело перекатывалась из одного уголка его рта в другой. Чуть погодя, выпустив огромное облако дыма, отец заговорил снова. «Рассказал я обо всем этом друзьям, а те говорят, что святых хоть пруд пруди, и потому надо обзавестись собственным святым покровителем, как это принято у ирландских католиков. А я не знал, какого святого выбрать, – я с этой публикой ни разу и словом не обмолвился. Вот мой приятель и говорит, слушай, тебе так нужен свой святой? Тогда лучшего патрона, чем святой Люкр,[3] тебе не найти».

Хоги изумленно воззрился на отца: «Но папа, я никогда не слыхал о таком святом. Когда я учился в семинарии, монахи преподали нам целую науку о святых, но о святом Люкре не было сказано ни слова». «Да, малыш, – согласился папаша МакОгуошер, – теперь я расскажу, откуда у святого взялось такое имя. Мозес, говорит мне мой приятель, ты вечно гонишься за наживой, ты сам не раз говорил, Мозес, что деньги не пахнут, но говорят, что ты даже из навоза деньги делаешь. Так какой святой тебе еще нужен, Мозес, как не святой Люкр?»

вернуться

3

Lucre (англ.) – презренный металл, чистоган. – Прим. перев.

22
{"b":"22899","o":1}