В ответном письме от 15 января н. ст. 1900 г. Фонтен еще раз настойчиво просил разрешения приехать к Толстому для личного свидания. См. письмо № 243.

225—226. В. Г. Черткову от 16 и 18 декабря.

* 227. А. Т. Зацепину.

1899 г. Декабря 18. Москва.

19 ноября 99 г.

Милостивый государь!

Отец поручил поблагодарить Васъ за ваше предложение, но пока он оставил это дело. Онъ всё еще не совсем здоров, хотя и работает над Воскресеньем.

Уважающий вас Андрей Толстой.

Москва, Хамовники, 21.

Как видите, мѣсяцъ почти назадъ поручилъ сыну написать вамъ, любезный Ал[ександръ] Тр[офимовичъ], и все хотѣлъ приписать и не посылалъ. Дѣлаю это нынче, чтобы благодарить васъ за вашу готовность помочь мнѣ. Интересовало меня дѣло Баринова, слушавшееся въ Семеновѣ.

Жму вашу руку. Левъ Толстой.

18 Нояб.

Печатается по листу копировальной книги, хранящемуся в AЧ. Местонахождение автографа неизвестно. Дата: «19 ноября 99» относится к письму А. Л. Толстого и проставлена им. В дате Толстого ошибочно проставлен месяц. Датируется по содержанию. Публикуется впервые.

Александр Трофимович Зацепин — поверенный при Нижегородском окружном суде. До этого, по рекомендации В. Г. Короленко, занимал должность при частной купеческой конторе и за свои симпатии взглядам Толстого терпел по службе большие неприятности. Всегда стремился оставить службу и перейти в земледельческую колонию, чего осуществить ему не удалось. См. письма 1895 г., т. 68.

1 ноября 1899 г. Толстой открытым письмом запросил Зацепина, может ли он выполнить поручение, относящееся к Нижегородской губернии (дело Баринова). Зацепин немедленно сообщил о своем полном согласии, в ответ на что и последовало комментируемое письмо. Текста открытки от 1 ноября в распоряжении редакции не имеется. О деле Баринова см. письмо № 196.

* 228. Л. Л. Толстому.

1899 г. Декабря 19? Москва.

Я получилъ твое письмо, Лева, и, къ сожалѣнію, почувствовалъ, что не могу тебѣ писать просто и искренно, какъ желаю относиться ко всѣмъ людямъ, а особенно къ сыну. Твое непостижимо[е] для меня и очень тяжело[е] недоброе отношеніе ко мнѣ сдѣлало то, что изъ невольнаго чувства самосохраненія стараюсь какъ можно меньше имѣть общенія съ тобой. Будемъ надѣяться, что это пройдетъ, какъ только пройдетъ твое недоброе отношеніе.

Исправлять же это объясненіями не надо. Объясненія никуда не улучшаютъ, а только ухудшаютъ отношенія. Прощай, желаю тебѣ того внутренняго блага, вслѣдствіи котораго устанавливаются, безъ заботы объ этомъ, самыя дружескія отношенія со всѣми людьми. Поцѣлуй отъ меня Дору1 и мальчика2 и передай мой привѣтъ ея родителямъ.3

Здоровье мое лучше, но еще далеко не хорошо. Исполняю совѣтъ Вестерл[унда],4 — ѣмъ яица. Пожалуйста, прими это письмо какъ только можешь добрѣе и ничего мнѣ не пиши объ этомъ.5

Л. Т.

Печатается по автографу, хранящемуся в ИЛ. Датируется по почтовому штемпелю: «Москва, 19 декабря 1899». Публикуется впервые.

Отношения Толстого с сыном Львом (р. 1869 г.) отличались от отношений с другими детьми. В юности Лев Львович интересовался мировоззрением отца, стремился многие стороны его осуществлять в своей жизни, намереваясь даже отказаться от военной службы. Но, не найдя в себе сил сделать так, он поступил на службу рядовым. С тех пор он постепенно стал отходить от прежних идеалов и, разочаровавшись в них вполне, начал выступать с резкой полемикой против отца. Личные отношения были напряжены (см. письма 1890 г., т. 64 и в книге В. А. Жданова «Любовь в жизни Льва Толстого», 2. М. 1928, стр. 177—180). В 1899 г. издавались произведения Л. Л. Толстого: «Прелюдия Шопена и другие рассказы», М. 1900 и «Против общины. Три статьи: Мир-Дурак. — Неизбежный путь. — Тормоз русской культуры», М. 1900. Они могли содействовать обострению его отношений с отцом. Письмо Льва Львовича, на которое ссылается Толстой, в архиве не обнаружено.

1 Дора Федоровна Толстая, рожд. Вестерлунд (р. 1878 г.), жена Л. Л. Толстого.

2 Сын Льва Львовича — Лев (1898—1900). О его смерти см. письмо № 436.

3 Родители Доры Федоровны Толстой: Эрнст Вестерлунд (Ernst Westerlund) (1839—1924), известный шведский врач, и его жена Нина Вестерлунд, рожд. Олудерус (1843—1922). Л. Л. Толстой с семьей в то время гостил у них в Швеции. См. письма 1897 г., т. 70.

4 См. прим. 3.

5 В ответном письме от 5 января н. ст. 1900 г. Л. Л. Толстой писал: «Милый пaпа, хотя ты и просишь не отвечать тебе, я не могу этого сделать. Ты прав, я недобро к тебе относился, и, конечно, это причина нашей отчужденности. Постараюсь совсем и искренно уничтожить в себе дурные чувства к тебе, и ты, конечно, тогда это сам почувствуешь. Думаю, что они уже исчезли теперь, потому что мне дико и больно думать и представить себе, чтобы они жили во мне. Не огорчайся тем, что я пишу это письмо, и не сердись. Объяснения нашей недружбы простые, и, напротив, их полезно знать. Во-первых, я иначе взглянул на некоторые вещи чем ты, и это разъединило нас; вовторых, не я один, а ты тоже недобро относился ко мне, и мне одинаково трудно было, как и тебе, просто и открыто относиться к тебе. Но теперь конец всему этому. Прости меня, пожалуйста, до конца и будь со мной, как прежде. Я делаю и сделаю всё для того, чтобы быть снова дружным с тобой. То благо в душе, о котором ты пишешь, я знаю его и стремлюсь к нему, и, бог даст, оно будет расти во мне. Я уже стал лучше потому, что полюбил многих людей, которых раньше не любил. Целую тебя и люблю […] Не думай, что я не люблю тебя и пишу это страшное слово так себе. Я иначе не могу назвать мое чувство к тебе».

229. В. Г. Черткову от 31 декабря.

1900.

230. А. Ф. Марксу.

1900 г. Января 1. Москва.

Милостивый Государь

Адольфъ Еедоровичъ,

Я получилъ и ваше письмо и переводъ и очень благодарю васъ за все. Желаю вамъ всего лучшаго въ новый годъ, съ которымъ поздравляю.

Готовый къ услугамъ

Л. Толстой.

1 Янв. 1900.

Печатается по автографу, хранящемуся в ИЛ. Впервые опубликовано Е. П. Населенко по автографу в СПД, стр. 321.

Письмо А. Ф. Маркса Толстому от 21 декабря 1899 г. приведено в комментарии к письму № 217. Об окончании денежного расчета в письме Маркса сказано: ”За третью часть «Воскресения», объемом в 3,645 печатного листа в 35 000 букв, посылаю Вам три тысячи шестьсот сорок пять рублей, из коих 1645 руб. препровождаю Вам по прилагаемому при сем переводу И. В. Юнкера за № 124044 на его отделение в Москве, а две тысячи Вами были получены по возвращаемой при сем Вашей расписке за «Историю матери»“. См. письмо № 56.

* 231. Л. Е. Оболенскому.

1900 г. Января 1. Москва.

Долго не отвѣчалъ вамъ на ваше радостное мнѣ письмо, дорогой Леонидъ Егоровичъ, п[отому] [что] все это послѣднее время нездоровъ и слабъ. Получилъ и вашу карточку1 и былъ очень тронутъ вашимъ добрымъ отношеніемъ ко мнѣ — и удивленъ. Мнѣ представляется до такой степени полнымъ недостатковъ мое писаніе, что удивляешься, когда, несмотря на это, оно производитъ хорошее впечатлѣніе — удивляюсь и радуюсь. Жму вашу руку.

Левъ Толстой.

1 Янв. 1900.

Поздравляю васъ съ новымъ годомъ и желаю всего хорошаго. Очень благодаренъ моему писанію за то, что оно возвратило вамъ доброе отношеніе ко мнѣ. Это дороже всего.

Печатается по листу копировальной книги, хранящемуся в AЧ. Местонахождение автографа неизвестно. Публикуется впервые.

О Л. Е. Оболенском см. письмо № 23.

Ответ на письмо Оболенского от 16 декабря 1899 г.: «Дорогой, милый, бесконечно мною любимый Лев Николаевич! Читаю дальше и дальше «Воскресение», и с каждой новой главкой он [роман] всё выше и выше вырастает передо мною, а с ним и тот, кто написал всё это, и кого я всё больше и больше люблю и не могу молчать, не могу не написать об этом! Пусть это лиризм, пусть это признания влюбленной души в другую душу! Отнеситесь к этому лиризму только с полным доверием к его беспредельной искренности, без всякой задней мысли, кроме одной: чтобы вы знали — ведали, какое высокое, чудное состояние души вы можете давать! Да, родной, милый, дорогой, любимый Лев Николаевич! Поверьте мне, что я плачу, как ребенок, сейчас, когда пишу это письмо. А пишу я его под впечатлением только что прочитанного отрывочка (я читаю по «Одесскому листку», который перепечатывает ваш роман, так как «Нивы» не получаю). Это главы от VIII до XIV. Этим обозначением глав я вовсе не хочу сказать, что они лучшие. Нет, я еще не могу дать себе отчета в том, которые лучше. Все хороши и всё хорошо в этом романе. Только одно больше хорошо по одному, а другое больше хорошо по другому. В общем же действие романа (по крайней мере, на меня) таково, что он просветляет, очищает, поднимает над обыденщиной и пошлостью мою душу, мое сердце. Точно в мятель ночью, или в тумане (в море), когда человек закружится в сутолоке, вдруг на него польется свет, и всё станет видно… Ах, Лев Николаевич, всё это так слабо в сравнении с тем, чтò я пережил, перечувствовал, передумал, читая этот роман. Я потому до сих пор тоже ничего не могу решиться говорить о нем в печати, что это свыше моих сил. Но так огромно, так глубоко, светло и в то же время так страшно просто и чудно-просто, что об этом нет возможности писать. Да и зачем? «Он» сам говорит за себя. Я в «Ниве» не могу выносить даже рисунков к этому роману. Они его профанируют, мешают воображению, вносят что-то маленькое, мизерное в образы; это сапоги и сюртук на чудной статуе, ну, хотя бы Аполлона Бельведерского что ли, или платье (хотя бы от Ворта или самого черта), надетое на Сикстинскую Мадонну […] Я не знаю, как я невольно заговорил об этом, когда хотел писать о другом. Это опять вышло «лирически»: у меня эти рисунки также «наболели» и накопились мучительно в душе, как самый роман накопился восторженно, любовно, до сладких слез умиления, — этого величайшего блаженства, какое дано людям, — когда видишь бога и видишь не отвлеченно, не в виде формулы сухой, философски-математической, а в живой жизни, в живой плоти и крови бедных смертных, жалких и всё же (где-то внутри) хороших людей — «человечиков». Да, с этической или, пожалуй, с философской стороны этот роман тем и велик, что в нем без формул есть живой, почти осязаемый бог, такой бог, что каждый может вложить персты в его раны, видеть его воочию воскресшим. И этот смысл слова «Воскресение» я чувствую в каждой строчке, хотя не знаю, все ли чувствуют, и приходит ли вам это на мысль. А у меня всё время это чувствуется. Но я никогда бы не кончил. Мне хотелось бы говорить почти о каждой сцене и рассказывать, как она отразилась в моей душе этим «воскресением» бога… Но для этого, быть может, бог еще даст мне время и силы, когда я разберусь больше в моих бесконечных, огромных, чудных впечатлениях от бога, нарисованного, написанного, изваянного (нет, не то, а) воплощенного вами в этом романе. Еще два слова. Простите! Знаю, что отнимаю ваше дорогое время, но уж лучше всё сказать сразу… Одно время (было такое время) я начинал разлюблять вас, мое сердце отшатнулось от вас. И это оттого, что вы показались мне in concreto ниже того образа, который у меня когда-то сложился о вас. Так дети, узнав, что сказки, которым они верили, не существуют реально, мучатся этим и сперва начинают бранить действительность. Каждый из людей (вероятно, каждый?) создает себе сказку из любимых людей, философов, поэтов и потом на них же сердится, что они люди, а не сказка. Нечто в роде этого было со мной относительно вас. О деталях говорить не стоит, т. е. о деталях этого полудетского разочарования в сказке под заглавием «Лев Толстой». Но теперь в новом вашем «Откровении» я опять нашел не только мою прежнюю сказку о вас, но сказку гораздо больше чудную, глубокую, милую, святую… я не могу подыскать слова… я знаю, я чувствую, что тот, кто писал «Воскресение», это тот, кто был в моей душевной сказке о нем: иначе он не мог бы написать этого. Но только этот новый несравненно, бесконечно лучше того прежнего во всех отношениях […] Дай бог, о, дай бог, чтобы вы были здоровы, да, здоровы, бодры, свежи… Я не говорю: «чтобы вы написали еще». Если и ничего больше не будете писать, то одного «Воскресения» довольно для людей. Трудно сказать больше, чем в нем сказано».