– Ступай, – велел отец из-за закрытой двери ванной. – Я сейчас приду.

– Будь с ней поласковее, – крикнула я в ответ. – И никаких благотворительных жестов.

Словно ответ самой Марты, до меня донесся глухой стон. Я вздрогнула – и тут же застыла от ужаса: стон повторился. Стонали не в ванной и не на улице: звук шел из стенного шкафа напротив. Не знаю, как я набралась смелости – подскочив к шкафу, я дернула дверцу, и отцовская секретарша, Берди Питерс, вывалилась оттуда в чем мать родила, как труп в детективных фильмах. Из шкафа повеяло тяжелым спертым воздухом; Берди, вся в поту и еще сжимая в руке одежду, упала на пол – как раз когда отец вышел из ванной. Он стоял у меня за спиной, и я не оборачиваясь знала, какой у него вид: мне уже случалось заставать его врасплох.

– Прикрой ее! – велела я и сама потянулась набросить на Берди диванный плед. – Прикрой!

Я вышла в приемную. Увидев мое лицо, Розмари Шмиль пришла в ужас. Ни ее, ни Берди Питерс я с тех пор не видела.

– Что случилось, милая? – спросила Марта, когда мы выходили. Не дождавшись ответа, она добавила: – Ты сделала что могла. Наверное, мы просто не вовремя. Знаешь что? Давай сходим к одной прелестной англичанке. Ты видела за нашим столом ту девушку, с которой танцевал на балу Стар?

Вот так, ценой легкого купания в семейной канализации, я добилась чего хотела.

Я не очень хорошо помню наш визит к незнакомке. Прежде всего – ее не оказалось дома. Дверь была не заперта, и Марта переступила порог, весело по-дружески выкликая «Кэтлин!». Комната, где мы очутились, была пуста и безжизненна, как гостиничный номер; тут и там стояли цветы – явно не подарочные букеты. На столе Марта нашла записку: «Оставь платье. Ушла искать работу. Загляну завтра».

Марта перечитала ее дважды; записка была явно не для Стара. Мы подождали минут пять. Жилище в отсутствие хозяев всегда выглядит безжизненным – не то чтобы я думала, будто без присмотра дом пустится в пляс, но здесь стояла особая, почти чопорная тишина и неподвижность, лишь кружила в воздухе безучастная муха да колыхался от ветра уголок занавески.

– Интересно, что за работа, – заметила Марта Додд. – В воскресенье они со Старом куда-то ездили.

Однако меня уже ничто не занимало. Продюсерская кровь, – испуганно подумала я и в панике вытащила Марту на солнце. Тщетно: от черноты и жути меня это не избавило. Я всегда гордилась собственным телом и относилась к нему как к геометрической сущности: что ею ни делай – все будет казаться гармоничным. И уж точно в мире нет таких мест (включая церкви, кабинеты и святилища), где людям не случалось обниматься. Но меня никогда не запихивали голышом в стенной шкаф посреди рабочего дня.

– Представьте, что вы пришли к фармацевту, – начал Стар.

– В аптеку? – с британской педантичностью уточнил Боксли.

– В аптеку, – согласился Стар. – Допустим, кто-то из родственников слег…

– Заболел?

– Да, и вы покупаете ему лекарство. Все, что вы заметите в окне, что привлечет ваше внимание, – это и может стать основой сюжета.

– Вы хотите сказать – если за окном кого-то убивают?

– Опять вы за свое, – улыбнулся Стар. – Может, просто паук ткет паутину на оконной раме.

– Да-да, понимаю.

– Боюсь, что нет, мистер Боксли. Вы применяете это к себе, а не к нам. Бережете пауков для себя, а нам оставляете убийства.

– Хоть бросай все и уезжай, – заметил Боксли. – Вам от меня никакого толку, три недели псу под хвост! Сколько сюжетов предлагал – ни один не записали.

– Останьтесь, вы здесь нужны. Какая-то часть вашей натуры не любит кино, не любит препарировать сюжет по законам жанра…

– Да сколько можно! – взорвался Боксли. – Никакого простора…

Он запнулся, взял себя в руки. Он знал, что Стар – кормчий – выкраивает для него время посреди давно бушующего шторма, и беседы идут под скрип корабельной оснастки, пока судно лавирует опасными галсами в открытом море. А порой ему представлялось, что они со Старом бродят в огромном карьере, где даже по свежему пласту мрамора вьется резьба старинных фронтонов с полустертыми письменами.

– Начать бы все сначала, – выговорил Боксли. – Вся эта массовая продукция…

– Таковы ограничения, будь они неладны, – ответил Стар. – Без них не обойтись. Мы делаем фильм о Рубенсе: представьте, что я вам заказал портреты богатых остолопов вроде Пата Брейди, меня, Гэри Купера и Маркуса, а вам хочется писать Христа. Чем не ограничение? Вот и мы ограничены: работаем с любимыми сказками публики – берем их, перелицовываем и вручаем обратно под видом новых. Остальное – глазурь. Ее-то мы от вас и ждем, мистер Боксли.

Боксли с удовольствием посидел бы вечером в джазовом «Трокадеро» на пару с Уайли Уайтом, перемывая косточки Стару. Однако ему случалось читать биографические труды лорда Чарнвуда, и он понимал, что Стар, подобно Линкольну, ведет длительную войну на много фронтов. За десять лет, чуть не в одиночку пробивая дорогу кинематографу, он достиг того, что ассортимент добротных высокобюджетных фильмов сделался шире и богаче театрального репертуара. Стар был продюсером – как Линкольн полководцем – лишь вынужденно, в силу обстоятельств.

– Пойдемте со мной к Ла Борвицу, – предложил Стар. – Вот уж где без глазури не обойтись.

В кабинете Ла Борвица сидели два сценариста, стенографистка и притихший продюсер; судя по пустым лицам, напряженности и табачному дыму, им так и не удалось выбраться из того тупика, в котором Стар их оставил три часа назад.

– Слишком много персонажей, Монро, – доложил Ла Борвиц чуть ли не с благоговением перед грандиозностью провала.

Стар понимающе хмыкнул.

– В том-то и главная идея фильма.

Вытащив из кармана горсть мелочи, он взглянул на люстру и подкинул полудолларовую монету – та упала в плафон. Стар взглянул на остальную мелочь и выбрал двадцатипятицентовик.

Ла Борвиц наблюдал за ним с несчастным видом – он знал любимую забаву Стара и уже понял, что траты времени не миновать. На него никто не смотрел; улучив момент, Ла Борвиц вытащил руки из-под столешницы и резко вскинул их в воздух – словно сбросив кисти с запястий, а потом поймав их в падении. Маневр сработал, ему полегчало.

Кто-то из сценаристов вытащил мелочь, тут же уговорились о правилах:

– Кидать монету, чтоб не задела цепочки. Все, что свалится в плафон, идет победителю.

Игра затянулась на полчаса, не участвовали двое: Боксли, усевшись в сторонке, вчитывался в сценарий, стенографистка вела счет. Время всех четверых игроков оценивалось ею в тысячу шестьсот долларов; в итоге Ла Борвиц выиграл пять долларов пятьдесят центов – и вахтер принес стремянку, чтобы выгрести монеты из плафона.

– У вас тут сплошная начинка для пирога и ничего больше, – вдруг заявил Боксли.

– Что?

– Это не сценарий.

Все воззрились на него удивленно, Стар сдержал улыбку.

– Вот и дока объявился, – не смолчал Ла Борвиц.

– Нагромождение красивых речей и ни одной коллизии, – бестрепетно продолжал Боксли. – Вы же не роман пишете. И вообще слишком многословно. Не могу толком объяснить, но подход явно неверный. Не увлекает.

Боксли теперь возвращал то, что в него вкладывали в течение трех недель. Стар отвернулся, исподволь наблюдая за остальными.

– С чего вы взяли, что героев много? – продолжал Боксли. – Наоборот, их нужно больше. Как я понимаю, для сценария это главное.

– Так и есть, – подтвердили сценаристы.

– Верно, – кивнул Ла Борвиц.

– Пусть каждый персонаж видит себя на месте другого, – продолжал Боксли, воодушевленный общим вниманием. – Полицейский собирается арестовать вора – и видит у преступника свое собственное лицо. То есть надо так показать. Представим, что фильм называется «Побудь на моем месте».

Вдруг снова закипела работа – сценаристы подхватывали и развивали тему по очереди, как джазовые солисты; может, завтра ее тоже отвергнут за ненадобностью, но пока что жизнь возродилась. Не меньше, чем вмешательство Боксли, помогла игра с монетами, создавшая нужную атмосферу: Стар, не снисходя до роли поводыря, держался – и порой выглядел – как мальчишка, разыгрывающий спектакль.