С этими словами Заглоба протянул Володыёвскому письмо; тот стал читать, поминутно прерывая чтение и поглядывая на товарищей: это было то самое письмо, в котором Радзивилл с горечью упрекал Кмицица за то, что по настойчивому его заступничеству он не казнил их в Кейданах.

– Ну как? – всякий раз повторял в перерыве Заглоба.

В конце письма Радзивилл, как известно, приказывал привезти в Кейданы мечника и Оленьку. Пан Анджей, видно, потому и имел при себе это письмо, что хотел, если понадобится, показать его мечнику; однако дело до этого не дошло.

Не оставалось ни тени сомнения, что, не будь Кмицица, оба Скшетуские, Володыёвский и Заглоба были бы безо всякой пощады убиты в Кейданах сразу же после заключения известного договора с Понтусом де ла Гарди.

– Друзья, – сказал Заглоба, – если вы и теперь прикажете его расстрелять, клянусь Богом, брошу вас, знать вас тогда не хочу!

– Об том и разговору нет, – ответил Володыёвский.

– Ах! – воскликнул Скшетуский, хватаясь за голову. – Какое счастье, что отец не стал возвращаться к нам с письмом, а прочитал его тут же на месте.

– Ты, пан, видно, в темя не колочен! – воскликнул Мирский.

– Ну, каково? – воскликнул Заглоба. – Всяк на моем месте первым делом бросился бы к вам читать письмо, а молодцу тем временем набили бы голову свинцом. Но когда мне принесли бумагу, которую нашли при нем, меня будто осенило, да и очень я от природы любопытен. Двое солдат с фонарями шли впереди и уж были на лугу. Я им и говорю: «А ну-ка посветите мне, погляжу я, что тут написано…» И давай читать. Верите, в глазах у меня потемнело, будто кто по лысине кулаком меня ахнул. «Ради Христа, говорю, пан кавалер, да почему же ты не показал это письмо?» А он мне на это: «Не захотел!» Такой дьявол гордый даже в минуту смерти. Ну, бросился я к нему на шею и давай его обнимать! «Голубчик! – говорю. – Да когда бы не ты, давно бы нас воронье сглодало!» Велел его назад вести, а сам чуть коня не загнал, чтобы вам поскорее все рассказать! Уф!..

– Удивительный человек, видно, в нем одинаково что добра, что худа, – сказал Станислав Скшетуский. – Если бы такие не захотели…

Но не успел он кончить, как дверь распахнулась, и солдаты ввели Кмицица.

– Ты свободен, пан кавалер, – обратился к пану Анджею Володыёвский, – и покуда мы живы, ни один из нас не посягнет на твою жизнь. Какой же отчаянный ты человек, что сразу не показал нам это письмо! Мы бы тебя не стали трогать! – Затем он обратился к солдатам: – Ступайте, всем садиться на конь!

Солдаты ушли и пан Анджей остался один посреди покоя. Лицо его было спокойно, но мрачно; не без кичливости смотрел он на стоявших перед ним офицеров.

– Ты свободен! – повторил Володыёвский. – Можешь идти куда хочешь, даже к Радзивиллу воротиться, хоть и больно нам смотреть на благородного рыцаря, который помогает изменнику против отчизны.

– Ты, пан, прежде хорошенько подумай, – ответил Кмициц, – заранее предупреждаю, что ворочусь я только к Радзивиллу!

– Чтоб его гром убил, этого кейданского тирана! – воскликнул Заглоба. – Присоединяйся ты лучше к нам. Будешь нам товарищем и любезным другом, а родина-мать простит тебе твои вины!

– Ни за что! – с силою сказал Кмициц. – Бог рассудит, кто вернее служит отчизне, вы ли, начиная на свой страх смуту, я ли, служа господину, который один только может спасти несчастную Речь Посполитую. Идите вы своей дорогой, я пойду своей! Не время наставлять вас на путь истинный, да и напрасный был бы это труд; но от всей души говорю вам: это вы губите отчизну, это вы преграждаете ей путь ко спасению. Я не назову вас изменниками, ибо знаю, что намерения у вас благородные, но что же получается: отчизна тонет, Радзивилл протягивает ей руку, а вы мечами колете эту руку и в ослеплении почитаете изменниками и его, и всех тех, кто становится на его сторону.

– Ей-богу! – воскликнул Заглоба. – Когда бы я не видел, как смело ты шел на смерть, я бы подумал, что ум у тебя от страха помутился. Кому ты присягал на верность: Радзивиллу или Яну Казимиру? Швеции или Речи Посполитой? Совсем ты ум потерял!

– Я знал, что напрасный это труд наставлять вас! Будьте здоровы!

– Погоди! – сказал Заглоба. – Дело ведь важное. Скажи мне, пан кавалер, не обещал ли тебе Радзивилл пощадить нас, когда ты просил его об этом в Кейданах?

– Обещал! – ответил Кмициц. – Вы на время войны должны были остаться в Биржах.

– Так погляди же, каков он, твой Радзивилл, который предает не только отчизну, не только короля, но и собственных слуг. Вот письмо к биржанскому коменданту, я нашел его у офицера, который командовал конвоем. Читай!

С этими словами Заглоба протянул Кмицицу письмо гетмана. Тот взял его и стал пробегать глазами; по мере того как он читал, краска стыда за своего вождя все сильнее бросалась ему в лицо. Внезапно он смял письмо и бросил наземь.

– Будьте здоровы! – сказал он. – Лучше было мне погибнуть от ваших рук!

И вышел вон.

– Трудное дело с ним, – заговорил после минутного молчания Скшетуский. – Как турок верит в своего Магомета, так он верит в своего Радзивилла. Я и сам думал, как вы, что он служит ему из корысти или из честолюбия. Нет! Человек он неплохой, но заблуждается.

– Если он и поклонялся доселе своему Магомету, – заметил Заглоба, – так я дьявольски подорвал у него эту веру. Видали, как его всего передернуло, когда он прочитал письмо. Много шуму будет у них, потому он не то что на Радзивилла, на самого сатану готов броситься. Клянусь Богом, так я рад, что спас его от смерти, что, подари мне кто табун турецких скакунов, и то бы так не обрадовался.

– Это верно, – сказал мечник, – что тебе обязан он жизнью, тут и спорить нечего.

– Бог с ним! – сказал Володыёвский. – Давайте совет держать, что теперь делать.

– Что делать? Садиться на конь и трогаться в путь. Лошаденки тоже немного отдохнули, – ответил Заглоба.

– Да! Ехать надо немедля! А ты, пан, с нами поедешь? – спросил мечника Мирский.

– Не дадут мне здесь покоя, придется тоже ехать. Но вы сейчас же хотите трогаться в путь, а мне, сказать по правде, не с руки так вот сразу срываться с места. Коли Кмициц живой уехал, так мне тут сразу дом не сожгут и меня не убьют, а в такую дорогу снарядиться надо. Бог его знает, когда назад воротишься! И распорядиться надо, и припрятать что получше, и скотину да пожитки отослать к соседям, и уложиться. И денег у меня есть немного, я их тоже хотел бы прихватить с собою. К утру, к рассвету, я буду готов, а так, тяп да ляп, не могу.

– Мы тоже не можем ждать, меч висит над нами, – ответил Володыёвский. – А где ты хочешь укрыться, пан?

– В пуще, как вы советовали. По крайности девушку там оставлю, ну а сам я еще не старик, и моя сабелька еще может послужить отчизне и милостивому нашему королю.

– Тогда будь здоров! Дай Бог встретиться в лучшие времена.

– Да вознаградит вас Бог за то, что пришли мне на помощь. Может, еще встретимся рядом на поле битвы.

– Доброго здоровья!

– Счастливого пути!

И они стали прощаться, а потом все рыцари по очереди подходили проститься к панне Александре.

– Увидишь в пуще жену мою и мальчишек, обними их от меня, панна Александра, и дай тебе Бог здоровьем цвесть, – сказал Ян Скшетуский.

– Вспомни же часом солдата, который, хоть и не имел у тебя удачи, рад за тебя душу положить! – прибавил Володыёвский.

После них подходили все прочие. Приблизился наконец Заглоба.

– Прими же, цветик мой прекрасный, прощальный привет и от старика! Обними пани Скшетускую и моих сорванцов. Хорошие ребята!

Вместо ответа Оленька схватила его руку и без слов прижала к губам.

В ту же ночь, через каких-нибудь два часа после отъезда отряда Володыёвского, в Биллевичи прибыл во главе конницы сам Радзивилл; опасаясь, как бы Кмициц не попал в руки Володыёвского, он вышел ему на подмогу. Узнав, что произошло в Биллевичах, князь забрал с собой мечника и Оленьку и, не дав отдохнуть даже лошадям, отправился назад, в Кейданы.